Имперская идея для государства-цивилизации
Бог стал человеком, чтобы человек стал богом.
Ириней Лионский
Человек — это мост к сверхчеловеку.
Ницше
Часть первая.
Из «мира космоса» в «мир истории»
Два эпиграфа, вынесенные в начало нашей работы, дают представление о той мировоззренческой пропасти, которая разделяет два взгляда на человека: один – христианский, другой пост-христианский. К первой формуле можно добавить и ещё одну, принадлежащую Василию Великому: «человек – это животное, получившее повеление стать богом» – такова, выраженная в кратчайшей форме, идея христианского взгляда на человека.
Максима Ницше, утверждающая, что человек может стать богом вне Бога, напротив, есть наиболее сильное выражение постхристианской антропологии.
В своё время максима Ницше (вообще говоря, очень и очень многозначная) нашла много последователей в разных политических и эстетических лагерях, от традиционалистов до большевиков и крайних либералов. Сегодня же она имеет свой логический итог в трансгуманизме, как ещё одной (и, видимо, последней) попытке создать «нового человека», наделенного сверхспособностями и потенциалом вечной жизни.
Трансгуманисты обещают транспонировать сознание человека в более надёжную, долговечную, защищенную оболочку, нежели нынешнее слабое тело «эфемера» (пользуясь словом греков). Всё же речь здесь (чтобы не говорили об этом сами трансгуманисты) идет скорее о понятии «души», и обещания эти имеют явный метафизический подтекст. Ясно, что устоять перед соблазном «вечной жизни» человеку будет весьма не просто. И, в сущности, трансгуманизм ставит перед человечеством последний вопрос ребром: «вечная жизнь» здесь, на земле, в падшем посюстороннем мире и «машинном теле» или вера в Того, кто обещал жизнь вечную там, за гробом, в мире ином, царстве небесном?
Выбор, который, возможно, будет попущен человеку, как последняя проверка его «благонадежности для царства небесного». Или же – последняя попытка человека как можно более надёжно спрятаться от Бога. А прежде всего попытка дьявола – сорвать банк (человеческих душ) в его, с Богом, споре о человеке.
Искус этот (как и все, имевшие место до него) скорей всего будет вкрадчивым и постепенным: несколько лет жизни… чуть больше возможностей… еще больше… еще несколько… В конечном счете, человеку будет предложено бессмертие: впрочем, где? в виртуальном мире? на жестком диске? в схлопывающейся вселенной? И не окажется ли достаточно ангельского хлопка в ладоши, чтобы развеять все иллюзии такого «бессмертия», просто, скажем, выключив электричество на планете?
Выбор, однако, остается за человеком. Повеление «стать богом» – не принуждение, но призыв. Послушная вселенная роботов – явно далека от мысли Всевышнего о Творении, которое всегда предполагает риск. И Бог, творя новый мир, рискует, как рискует и всякий человек, входя в жизнь.
Однако, перед нами и правда – самая, по-настоящему, серьезная проблема нашего времени. Если не времени вообще. Все мы видим, с какой скоростью идёт так называемый прогресс, как стремительно входят в нашу жизнь нано-технологии, робототехника и виртуальные миры. И, возможно, именно трансгуманизму суждено стать если не «последней религией человечества», то, по крайней мере, одним из важнейших её аспектов.
Итак, трансгуманизм бросает вызов самой человеческой природе. Проблема эта имеет несколько измерений: духовный, антропологический (что есть человек?), исторический, технологический, наконец, общественный (каково будет общество трансгуманизма и как оно будет принуждено к принятию новой доктрины?).
Разумеется, в формате небольшой статьи все их рассмотреть невозможно. Поэтому сосредоточимся на самом важном. И попытаемся ответить на главный вопрос: что такое человек? каким образом он дошёл до сегодняшнего своего состояния? и есть ли у него еще возможности соскочить с гибельного пути?
Негативная и позитивная антропология
Писать историю цивилизаций ни намерений, ни возможности у нас сейчас нет. Однако, чтобы понять откуда растут ноги современности и всех е проблем, начать придётся немного издалека. И прежде всего указать на главное отличие традиционного взгляда на человека и взгляда трансгуманистического: это – антропологический оптимизм.
Установка эта идёт от «счастливого дикаря» Руссо и просветителей, а ещё раньше – учения Иоахима Флорского о «третьей эпохе духа», возвращающего в христианский мир иудейский хилиазм.
Настоящей монструозности тотализма социальный и исторический оптимизм достигают в социальных проектах ХХ века, чтобы после того, как все они рухнут, окончательно провалиться в постмодерн. Из бездны которого и выходит зверь трансгуманизма, как мы его знаем.
Предтечей последнего является, кстати, грандиозная мессианская философия Ник. Фёдорова с его проектом «воскрешения предков». Но об этом позже. Теперь же вернёмся к началу и еще раз подчеркнем, что именно иудейский хилиазм кладёт начало антропологическому оптимизму. Таким образом, именно иудейство становится родоначальником «прогресса» вообще и «модерна» в частности.
Напротив, основой бытия всех государств и цивилизаций древности был антропологический пессимизм. Древние общества, понимая, что человек дурен и склонен ко злу, и, вообще-то говоря смертен (что уже говорит о его несовершенной природе), принимали и обосновывали необходимость государства как механизма защиты от опасных качеств человеческой природы. Дабы человеческое общежитие не превратилось в войну всех против всех и жизнь «по закону рыб» (когда сильные пожирают слабых) необходим закон и строгое его исполнение.
Выдающийся египтолог и философ культуры нашего времени Ян Ассман вообще утверждал, что государство может быть основано только на основании веры в вечную жизнь. Чему предоставлял убедительные доводы.
Одним словом, все древние цивилизации понимали, что человек дурен и ему необходима узда в виде государства. За одним единственным исключением. Иудейское учение, являясь на самом излете существования древних цивилизаций, радикальным образом взламывает традиционную парадигму. Евреи называют себя «святым народом», «избранным священством». На место традиционного государства вводит «священную анархию» судей (которая, правда, то и дело оборачивается акциями тотальной резни), а место царя занимает сам бог Яхве (книга «Исход»).
Традиционное государство таким образом полностью упраздняется, одновременно является и совершенно новая сверхзадача – весь мир должен принадлежать Яхве. Перед нами уже не традиционный космистский мир, вращающийся вокруг своего духовного центра (как например Египет), но цивилизация совершенно нового типа, вырванная из благоустроенного космоса и брошенная в историю.
Еврея не интересует настоящее и обустройство бытия (возделывание сада) в принципе, его интересует будущее. Именно в будущее он и устремлен. Душа его сорвана с онтологических оснований, взнуздана небесной плетью Яхве, лишена свойственного древним созерцательного покоя, и горит революционным огнём преображения мира. Евреи разрывают сакральный круг вечного возвращения, в котором существовали до сих пор все древние цивилизации, и «открывают» тайну линейного времени.
Рождение истории и линейного времени
В течение тысяч лет недвижного почти бытия Египет в ежедневном литургическом круге своих богослужений аккумулировал колоссальные энергии созидания. Священным смыслом египетского бытия было обретение жизни вечной и борьба с мировой энтропией: ибо, пока существует Египет – существует и мир. Каждый вечер солнце умирает и каждое утро воскресает вновь, однако каждую ночь идёт бой богов с силами зла, и весь Египет, от царя до последнего крестьянина, должен помогать богам в этой вселенской битве. Таково экзистенциальное напряжение, которым жил Египет все четыре тысячи лет своего бытия. Этот вселенский «бой ради жизни на земле» не делал, однако, душу египтянина мрачной. Наоборот, вся она исполнена небесной радости, о чём красноречиво свидетельствует египетское искусство.
Однако, в конце концов, и этому духовному напряжению, и этой небесной радости приходит конец.
Осевой век ввергает мир в хаос
В 1949 году Карл Ясперс популяризировал идею «исторического рывка», введя термин «Achsenzeit» (Осевое время или Осевой век), под которым предложил понимать «взрыв человеческого сознания» в разных культурах в период между 600 и 300 гг. до н.э.: Конфуций, Сократ, Будда, еврейские пророки.
Это революционное потрясение всех оснований Древнего мира Ясперс называет явлением личности на горизонте истории. Что конечно более чем спорно. Египетская «Книга выхода в Свет Дня» (которую учёные-египтологи нарекли «Книгой Мёртвых») являет столь тонкое понимание человеческой природы, испытуемой на божественном суде Осириса, что настоящую рифму им явит лишь святоотеческая патристика. За две тысячи лет до пресловутого «Осевого времени» Египет уже являл глубочайшее понимание человека. Как, впрочем, и величайших пророков. Уж если кто и заслужил право называться первой «исторической личностью» в нашем понимании, то это, конечно, Эхнатон – отец монотеизма и создатель первой «учреждённой» государственной религии.
В отличие от модерниста Ясперса, традиционалист Эрик Фогелин оценивает переворот Осевого времени гораздо более критично. Два первых тома «Порядка и истории» Фогелина (1956-57) описывают единый революционный процесс трансформации предосевого «космологического мира» в «мир истории». В центре этого процесса стоит Израиль – основной (и даже единственный) актор мировой истории. «Мир истории» – это время потрясения всех основ. Новые учения, новые пророки, движение к чему-то такому, чего прежде не было – есть эпоха всеобщей смуты, разгула вырвавшихся на свободу энергий «линейного времени», анархии и атеизма (в сущности Яхве объявляет войну всем богам всех народов). Но речь, очевидно, должна идти не столько об Израиле как таковом, сколько об энергии денег, которая и становится главным проводником революции «мира истории».
Экспансия «энергии денег»
Попробуем дать такую характеристику, или точнее краткий абрис этого процесса. В седьмом веке до РХ. прекращает свое существование могущественная Ассирийская империя. Как раз в это время являются первые еврейские тексты, основанные на ассирийских источниках (современная библеистика установила прямые цитаты из ассирийских клятв верности в текстах «Второзакония» и «Исхода», которые и есть, очевидно, первые известные нам еврейские книги). Кир Великий входит в Вавилон. Империя персов захватывает Египет и распространяется по всему Древнему Востоку. Финикия начинает мощную торговую экспансию по морям. Александр Македонский создает греческую ойкумену. Является Рим и утверждает новый мир в войне с Карфагеном. Так волна, накатывающаяся за волной, в короткое время не оставляют места от некогда недвижного четырехтысячелетнего бытия Египетской и Шумеро-Аккадской цивилизаций. Некогда безмятежная жизнь сменяется революционными бурями и потрясениями. На место устойчивого недвижного, устремленного вертикально вверх «мира космоса» приходит «мир истории» устремленный в будущее как «каскад гностических революций» (выражение Фогелина).
Кто же ведущие акторы процесса? Не только евреи, но и финикийские торговцы, быстро распространяющие свое влияние на все Средиземноморье, и – вавилонская олигархия, распространяющая по тем же силовым линиям свою банковскую систему и капитал.
Взорванный изнутри Древний мир стремительно завоевывают не только банкиры, но и новые религиозные и философские учения, и новый, гораздо более эмансипированный от государства человек: торговец, путешественник, наёмник, философ, член религиозной общины, секты, «герметичного» сообщества (само иудейство, кстати, являет все признаки не столько нации, сколько именно такого закрытого «герметического» сообщества).
«Контрреволюция» Христа
Итак, новая финансово-олигархическая система тихой сапой начинает овладевать миром. Однако, на стыке старой и новой эры это движение в самом его эпицентре оказывается вдруг перехвачено, а самому движению придано совершенно новое направление. Да, речь идёт о явлении Христа. Христос является как будто изнутри еврейской традиции, однако Его «экспансия» настолько противоположна первой, что приходится говорить скорее о ренессансе Египта и египетской духовности, нежели о продолжении вектора иудаизма: Богочеловечность, царственность, идея вечной жизни (иудейством полностью отброшенная), приближение мира иного, царства небесного (иудейство нацелено исключительно на мир сей), наконец, восстановление этических и духовных иерархий, взорванных «миром истории».
Более того, в эпоху Константина Великого экспансия христианства завершается восстановлением самого духовного государства-церкви. Ян Ассман так и называет этот процесс – возвращением в Египет. Метаморфоза и в самом деле столь удивительна, как будто мы и правда переживаем невероятный в своем размахе ренессанс царского монотеизма Эхнатона.
Не случайно, конечно, и то, что именно Египет первым среди народов принимает христианство: как будто вся страна в единый момент узнает в Сыне Божьем исполнение своих сокровенных чаяний: воскресение мертвых, жизнь бесконечная, царство небесное. В то время как еврейский народ за весьма малым исключением Христа отвергает.
Неслучайно и то, что именно египетская пустыня и египетская религиозность (наряду с платонизмом) выстраивают перво-фундамент христианской духовности и христианского богословия (иудейская теология совершенно им противоположна).
Но так ли всё это удивительно? Разве 4000 лет бытия Египетской цивилизации не были временем высочайших духовных достижений человечества – в религии, культуре, архитектуре, осознанности бытия, близости человека к Богу? Само египетское искусство – духовная радость и напряжение, которым оно дышит – разве не предтеча искусства христианского?
В Христе мы действительно видим как бы воплощение абсолютной традиции. Однако, само новое время уже безнадежно надломлено и ввергнуто в катастрофу. О чем и свидетельствует Христос, устремляя взгляд в будущее: когда Приду, найду или веру на земле?
Часть вторая.
Между мир-космосом и мир-историей: открытие идеи личности
Для начала повторим основной тезис первой части. В районе VI-V в. до РХ в тысячелетний, недвижный и надёжный «мир-космос», устремленный вертикально вверх (земля-небо) и основанный на вере в вечную жизнь (Египет) вторгается чрезвычайно подвижный, бурный и революционный «мир-история», основанный на вере в «светлое завтра» (Израиль). «Мир-история» взламывает «мир-космос» и приводит его в катастрофическое движение… К. Ясперс называет это время «Осевым веком», но точнее назвать его веком катастрофы и мировой революции: Традиция повсеместно рушится, ей на смену идут новые философские учения, торговые отношения, и, кстати, новые «быстрые» деньги (чеканка монет), всеобъемлющие торговые сети и банковская система. То есть, бывший мир Традиции начинает обращаться в «капиталистический хаос»(1).
Здесь-то, на пути этой безудержной вакханалии встаёт Христос, и победная экспансия капитала – захлебывается. Или, можно сказать и так: катастрофическое движение мир-истории неожиданно встречает на своем пути (в своем стремлении к овладению миром) фигуру Христа.
Здесь, на самой границе «мир-космоса» и «мир-истории» (точнее сказать – в самом эпицентре их встречи и столкновения) Христос является не только как Сын Божий и как Спаситель, но и как Тот, кто удерживает мир от катастрофы распада.
При этом Христос принадлежит как бы обоим мирам. Выше мы назвали Его воплощением абсолютной традиции. Но не менее справедливо будет назвать Его и воплощением абсолютного модерна. Модерн (новый) – значит современность, настоящее, «я». Традиция (мир-космос) устремлена в прошлое и вечность. «Мир-история» устремлена в «светлое будущее». Христос же воплощает «здесь-бытие» (если позволительно использовать термин Хайдеггера).
В этом смысле можно сказать, что четыре тысячи лет бытия Египта, истины Маат и фигуры богочеловека-фараона были лишь прообразами Христа. В Христе же являются Истина и Богочеловек во плоти.
Это собственно и есть настоящее, «современность», новый мир: первые христиане кстати так и называли себя «модернити» (новые люди), отличая себя от старых людей (антиква).
Это, иначе говоря, Откровение. А главным содержанием этого Откровения оказывается идея Личности.
То есть, христианское Откровение и есть, прежде всего, откровение Личности – бессмертной и вечной. И именно так – как открытие нового уровня отношений между Человеком и Богом – оно и было осознано христианством, разработавшим учение о личности и задавшим высшую цель её существования: человек есть тварь, получившая повеление стать богом.
Сам Богочеловек Христос и есть воплощение идеи Личности – высшего смысла и высшей тайны творения.
Таким образом, являясь в тот самый момент, когда «мир-история» набирает гибельную энергию, чтобы обрушить мир Традиции (мир как космос) в катастрофу, Христос является между эоном космоса и эоном истории как воплощение идеи Личности.
Личность больше космоса (традиции). Личность больше истории (модерна). Ибо и космос и история существуют лишь для того, чтобы могла осуществлять себя Личность – венец мироздания.
В сущности, по-настоящему и живёт только Личность. И во всем космосе (традиции), и во всей истории (модерне) только Личность имеет значение.
Личность – это не только Богочеловек Христос. Человек тоже личность. Точнее, личность есть связь между Богом и человеком. Ибо: «Бог стал человеком, чтобы человек стал богом».
Эта максима возможна только в христианстве. И вот почему мы вправе сказать: Личность – дитя христианства. Именно христианство открывает идею личности во всей возможной её полноте.
Ни религиозные системы Древнего Востока, ни Греко-Римский мир не знали идеи личности, хотя в своих интуициях подходили к ней порой достаточно близко. Особенно – в Древнем Египте.
Четыре тысячи лет египтяне жили несомненной верой в воскресение мертвых. Эту веру воплощала здесь богочеловеческая фигура царя-фараона. Фараон осуществлял связь и посредничество между землей и небом. Народ Египта следовал за своим царем. Следуя в «шлейфе» богочеловека-царя, исполняя заповеди Маат (жизни по правде и справедливости) каждый египтянин уповал на достижение бессмертия в небесных селениях.
125-я глава Книги Выхода в Свет Дня («Книги Мертвых») дает впечатляющую картину посмертного суда Осириса, на котором испытуются человеческие души не только в своих делах на земле, но и в страстных движениях своего сердца.
Две тысячи лет спустя Десять заповедей Моисея лишь весьма схематично, широким пунктиром, повторят изображение «отрицательной исповеди» Книги Мёртвых.
Богочеловечность, вечная жизнь, иной мир, глубина человеческой личности – всё это кажется будет почти полностью забыто и отброшено Израилем. Разве что египетский монотеизм (Эхнатон) и египетская пророческая традиция будут им отчасти усвоены.
Единственно же, чем евреи действительно могли обогатить христианство – идея Священной истории (почерпнутая, очевидно, у зороастрийцев). Всем же прочим христианство обязано скорее Египту.
И в первую очередь, это, опять же, касается идеи личности. Выходя из египетского «мир-космоса», Израиль обращает идею личности в пепел. Человек в иудаизме обращен в ничего не значащий атом, винтик национального организма, буквально каждое движение которого связано кабалой 613-и ежедневных предписаний Закона: так «священная анархия» Моисея оборачивается прямым преддверием тоталитарных режимов ХХ века.
Но и греки, на своих философских вершинах едва достигали начал египетского понимания человека. Так, Платон в своем «Государстве», следуя, очевидно, египетской мудрости, поднимается до понимания необходимости преображения человека и человечества в целом в нечто высшее по своей природе.
Однако же, как и весь Древний Восток в целом, греки понимают человека лишь как часть космоса, хотя, возможно, и самую важную ее часть. Микрокосм – вот самое большее, что может сказать о человеке грек; свободный гражданин – вот самое большее, что может сказать о человеке римлянин.
Таким образом, идея личности, как реальности ничем – ни космосом, ни государством – не детерминированной, не ограниченной, и, в своих отношениях с Богом, совершенно свободной – целиком и полностью принадлежит христианству.
В самом деле, если понимать под словом личность идею существа не просто высшего (микрокосм, как венец космоса), но абсолютно свободного и не сводимого целиком ни к своей общности – семье, полису, государству, ни к своей животной природе – физике тела, то единственно возможным образцом личности остается фигура Богочеловека Христа.
Следовательно, лишь в христианстве, поставившем в центр своего учения фигуру Богочеловека Христа, и возможна Личность, не просто как вершина космоса (как у Платона и великих греческих трагиков), но, прежде всего, как связь двух миров – видимого и невидимого, земного и небесного, – как некий императив самостояния и свободы.
Открыв Личность, Христианство открывает и новый философский, антропологический горизонт новой исторической эры (мира-истории). В перспективе которого и сегодня продолжает двигаться мир.
Ни Возрождение, ни Новое время ничего принципиально нового к христианскому откровению не добавили. Наоборот, с самого начала Ренессанса, новое философское сознание стало проваливаться в дохристианские парадигмы, и на их основе изобретать новые, всё более приблизительные и все менее убедительные доктрины.
Так что к середине ХХ века постхристианское человечество снова вернулось к античному пониманию человека как «микрокосма» и гражданина, или ещё хуже – иудейскому пониманию «винтика» единого тоталитарного механизма. А к началу ХХI века и этот псевдоантичный человек стал стремительно распадаться на атомы.
Откровение и Забвение
Итак, идеи личности и свободы, которое привнесло в мир христианское Откровение становятся горизонтом всей последующей мировой цивилизации – сперва христианской, а потом уже и постхристианской, однако в сильно уже искаженном виде. Но и эта, и последующая цивилизации едут на той же энергии Откровения. Очевидно, что именно энергия христианского Откровения и сделала Европу мировым лидером. С окончательным же его забвением и самой Европе приходит конец. Самая вероятная участь её (если не случится реакции), – быть растворенной в азиатских песках.
Видимым началом этого забвения становится эпоха, которую мы называем Возрождением (т.е. возрождением языческого взгляда на мир). Главным жестом этой эпохи становится отказ человека от своей гармонической связи с божественным.
Назвав человека мерою всех вещей, Возрождение утвердило автономность человека во вселенной, и его права на эмансипацию.
Таким образом, личность, которая понималась предыдущими веками как прежде всего образ и отношение, начинает всё более размываться и теряться в своих отражениях. Как начинает размываться, теряться само ее бытие.
На место бытия приходит – в своем революционном и во все более ускоряющемся ритме преобразований – история. Основанием нового мир-истории становится «Доктрина фундаментальной изменчивости», подробно разработанная уже кальвинистскими публицистами.
Если традиционный христианский мир прочно стоял на идее Бога, Церкви и авторитете закона, основанного на Откровении, то новый возрожденческий и реформаторский мир предполагают, что основания мира должны меняться вслед за изменением человеческого самосознания и изменением природы государства.
Внешне это конечно означает главным образом секуляризацию. Но внутри происходит обвал в ничто: очевидно, что построить что-то устойчивое на перманентно осыпающемся фундаменте довольно проблематично.
Тем более, что первым же основанием Возрождения становится корпус сочинений Гермеса Трисмегиста, апеллирующий к мифическому учителю Моисея и Платона, но на самом деле представляющий собой компиляцию гностических текстов первых веков христианской эры. То есть, Возрождение (более всего гордящееся тем, что обнаружило фальшивку Константинова дара) само основало свой фундамент на философском подлоге.
Отсюда и всё дальнейшее движение Нового времени – как центробежного нарастания энтропии в освобождении все новых и новых разрушительных энергий, во всё новых и новых революционных переворотах.
Французская революция 1789-99 гг. стала последним (после Реформации и Английской революции) тектоническим потрясением традиционного мира, и – фактически, полным его отрицанием. Она же, в сущности, явилась и последним словом антропологии гуманизма Нового времени.
«Счастливого дикаря» Ж.-Ж. Руссо (1712-1778) от Маркиза де Сада (1740-1814), который высказался о природном человеке, эмансипированном от всех ограничений морали, предельно исчерпывающе, отделяют считанные годы.
Символично, что де Сад был одним из немногих заключенных Бастилии, которую скоро бросится освобождать «восставший народ». Именно природный человек де Сада, освобожденный и выпущенный на свет Французской революцией, принялся обживать новый мир, как «последнее слово гуманизма».
Как видим (и история красноречиво об этом свидетельствует), вне христианской антропологии личность может существовать разве что какое-то время, и лишь по инерции.
Эту инерцию являла собой философия просветителей. Последними продуктами распада которой стали учения Маркса, Фрейда и Ницше (последний – философ, конечно, совсем другого ранга и силы, до сих пор во многом не понятый). А их логическим итогом – философия постмодерна, являющая разные грани распада личности и «смерти человека» в структурализме, постструктурализме, экзистенциализме и проч. и проч.
Так, теряя по дороге веру, родину, семью, пол, обращаясь в осколок атома, в облако пыли, человек, во всё более сгущающемся тумане «дебольного мышления» (термин Джанни Ваттимо означающий признание поражения философии в её попытках открыть метафизические основы бытия(2)) человек приходит к идеям трансгуманизма, в парадигме которых окончательно перестает быть человеком, становясь частью техномира. И именно либеральное понимание личности, как эгоистического индивида, освобождённого от всех ограничений, которые накладывает на него мораль, общество, принадлежность к расе, нации, государству, наконец, полу, становится двигателем этого самоубийственного движения.
Трансгуманизм – это и есть логический конец мир-истории. Конец революционных устремлений Израиля, взрывающего мир-космос Египта. Торжество антропологического оптимизма. И – окончательная победа дьявола в его споре с Богом: построить мир, более неспособный к общению с божественным.
Отсюда следует и первый очевидный вывод: успешно противостоять идеям трансгуманизма можно, лишь вернувшись туда, где человечество сделало неверный выбор, извратив традиционное христианское понимание личности, и подменив его «просветительским концептом».
Иначе говоря, цивилизации трансгуманизма должна быть предложена альтернатива.
Первым и единственным основанием этой альтернативы может быть только одно – идея Личности. Не в той идеологической упаковке, которую предлагает современный либерализм, а в том ее изначальном понимании, в котором она была впервые открыта христианством и утверждена им в качестве основания бытия.
Чем же идеи личности и свободы христианской цивилизации отличаются от свободы индивида, как понимает её либеральная идеология?
Примечания:
1. Антрополог Дэвид Гребер отмечает, например, что основной период осевого времени почти полностью совпадает с периодом, когда была изобретена чеканка монет и ареалом ее распространения См. Дэвид Гребер Долг: первые 5000 лет истории, Ad Marginem, 2024
2. Debilis – ослабленный (лат.) «Сколько бы философы ни спорили, сегодня они сходятся, по мнению Ваттимо, в одном: последнего, единственно нормативного обоснования знания больше нет. А это значит, что метафизическая авантюра научной мысли близится к концу. Философия, бодро претендовавшая на определенность и фундаментальную неколебимость теоретических построений о человеке, Боге, истории и ее ценностях, приказала долго жить. Кризис оснований привел к смещению самой идеи истины. Плотный туман затянул веками сиявшую вершину знания». Реале Дж., Антисери Д. «Западная философия от истоков до наших дней», т.3. с. 447
ЧАСТЬ 3
Личность или индивидуальность?
Итак, чем же идеи личности и свободы христианской цивилизации отличаются от свободы индивида, как понимает её либеральная идеология?
Являясь чисто утилитарной идеологией, оперирующей понятиями пользы, выгоды, здравого смысла, либерализм игнорирует всё, что выходит за его узко очерченные рамки. Игнорирует философию и культуру, являющуюся основанием и атмосферой всякого общества, да и вообще отрицает любую общность, кроме общности вкладчиков банка или участников рынка.
Соответственно, и отношение к человеку в рамках этой идеологии оказывается чисто утилитарным. Либерализм не задается вопросом – что есть человек? – а, вместо этого, оперирует самым приземленным понятием «индивида» и его «свободы», под которой понимает эмансипацию последнего от опеки государства и церкви. Отсюда и всё более растущие «права человека», отбрасывающие шаг за шагом всё, что до сих пор делало человека человеком: отрицающие историю, культуру, расу, нацию, пол, и, наконец, в трансгуманизме – тело, и, по-видимому, душу.
Нечто иное понимала под свободой личности высокая патристика, различавшая в человеке, во-первых, единую природу (наши тела работают, чувствуют и реагируют на боль, голод и удовольствие одинаково), а во-вторых, уникальную в каждом личность; и смотревшая на всё человечество как на единую природу во множестве ипостасей: Будучи одинаковы по своей природе, мы оказываемся разными не только по расе, полу, национальности, возрасту и характеру. Есть в нас что-то еще, что свойственно только нам (конкретному человеку) и никому более. Именно это, трудно уловимое, и, ещё более трудно объяснимое в человеке и оказывается и самым личным в нём.
Как писал Вл. Лосский, обосновывая патристический взгляд на человеческую личность: «то, что является для нас самым дорогим в человеке, то, что делает его „им самим“, – неопределимо, потому что в его природе нет ничего такого, что относилось бы собственно к личности, всегда единственной, несравнимой и „бесподобной“. Человек, определяемый своей природой, действующей в силу своих природных свойств, в силу своего „характера“ – наименее „личен“. Он утверждает себя как индивид, как собственник собственной своей природы, которую он противополагает природам других как своё „я“, – и это и есть смешение личности и природы». Таким образом, личное есть нечто отличное от самости (эго), а личность – есть нечто отличное от индивида. «В известном смысле индивид и личность имеют противоположное значение; индивид означает извечное смешение личности с элементами, принадлежащими общей природе, тогда как личность, напротив, означает то, что от природы отлично…». Итак, индивид есть, в сущности, единица, самость, эго. Личность – нечто, самости противоположное.
(Поскольку Личность отлична от природы, она ускользает от любой попытки уловить ее… (приборами). Например, слушая музыку Баха, читая Пушкина мы говорим – это Бах, это Пушкин. Но что есть конкретно Бах? Пушкин? Это сказать невозможно. Кроме тог, что это есть. Это ни с чем не спутать … Это и есть «личное» – самое дорогое в человеке и вместе с тем непознаваемое, неназываемое…
Христос в Евангелиях по-разному говорит об этом свойстве личности, но вся Его проповедь сводится, в сущности, к одному: любить – значит отдавать себя тому, кого любишь. И лучше всего личное в человеке определяется его умением любить. Личность – это умение подниматься над своей тяжелой, земной природой, поступать вопреки инстинкту, умение жертвовать собой ради чего-то высшего. Личность – противоположна самолюбию, эгоизму, замкнутой на себе самости. Личность либо разомкнута вовне, открываясь в любви другим, либо собрана в себе, в высоком устремлении к Богу.
Бл. Августин, учение которого легло в основу западного христианства и западного взгляда на мир, определил идеал личности через оппозицию «двух градов» – земного и небесного: первый град населяют дети земли, исполненные «любовью к себе, дошедшею до презрения к Богу», второй – сыны неба, исполненные «любовью к Богу, дошедшей до презрения к себе» (то есть, до отвращения к своему греху). Это, разумеется, идеальная, дуалистическая и несколько абстрактная картина, однако вполне наглядно рисующая принципиальную разницу между двумя типами людей, между человеком с большой буквы и «индивидом», между высоким и низким, между личностью и толпой.
Если христианский идеал человека представляет собой личность, живущую любовью к другим, и этой любовью объединяющей мир, то есть личность никогда не одинокую (ибо в себе самой она «держит собор со всеми»), то «индивидуальность» (и это стало главным результатом антропологической революции Возрождения и Реформации) представляет собой замкнутую монаду, частную единицу, заключённую в тюрьме своего эго.
«Индивид», как поняла его идеология Нового времени, – существо предельно обскурантистское, оторванное от корней, связывающих его с миром, Богом, историей и другими, существо, стоящее на камне «разумного эгоизма» (Гоббс).
Индивидуальность всегда равна самой себе и только, Личность никогда не равна себе, ибо находится в бесконечном движении, становлении, возрастании, преодолении себя. Личность живёт любовью, любовь же соединяет её со всем миром и зовёт выше, к той высокой звезде, где Личность чает наступления последнего соединения разорванных векторов мира, где будет «всё и всяческая во всём». Именно такова, например, духовная геометрия мира «Божественной комедии» Данте.
Итак, «индивидуальность», запертая в клетке своего эго, всегда одинока; Личность, живущая любовью, не одинока никогда. Мир личностей представляет собой широкий собор, желающий вместить в себя весь сотворённый Космос, вращающийся вокруг ослепительной оси Логоса и устремлённый к солнцу Абсолюта. Мир индивидуальностей есть нечто прямо этому противоположное.
Чем может быть общество, представляющее собой лишь сумму эгоизмов? Хаотичным броуновским движением закрытых друг от друга и равных самим себе монад: именно в такой реальности современных городов-мегаполисов мы и обитаем. Такими предстают в христианском сознании Запада и Востока град небесный и град земной: вселенский собор Традиции и всеобщий рынок Модерна.
Итак, понятие индивида которым оперирует либеральная идеология – это изолированный субъект, «свобода» которого означает лишь полную представленность самому себе. Понятие личности, которым оперирует христианская философия – это всегда отношение: личность никогда не замкнута в себе, она открыта другим и Богу. Чем же свобода такой, открытой Богу и миру, личности отличается от свободы индивида?
Личность и Свобода
Поскольку христианская личность – есть образ и подобие Бога, а способом (или, можно сказать и так, – пространством) бытия Бога является свобода, то законом бытия личности также является божественная свобода. Что и понятно: личность способна подниматься над своей тяжелой (падшей, эгоистической) природой, преображать её, следовательно – утверждаться в свободе. «Стойте в свободе, которую даровал вам Христос и не подвергайтесь опять игу рабства» (Гал., 5.1), то есть, – не поддавайтесь игу инстинктов, страстей, тёмных глубин непросветленной животной природы.
Итак, свобода – то пространство, в котором оказывается личность, сбросившая иго своей падшей природы (или, лучше сказать, – просветившая свою природу), так что та стала, в каком-то смысле, подобна божественной. Конечно, не сам человек просвещает свою природу, человека просвещает Бог, в ответ на решимость человека сделать шаг в направлении любви, самоотдачи, риска…
«Есть упоение в бою и мрачной бездны на краю». И в этом упоении, вдохновении, обретенная свобода и приобщает человека, и, в каком-то смысле, даже делает его равным Богу. Само наличие свободы есть ясное указание Бога на божественное достоинство человека, и данный ему бесконечный потенциал (ещё раз: «Человек – это животное, которому дано задание стать богом». И для выполнения этого задания человеку дана свобода).
Именно эта, созданная абсолютно свободной и подобная Богу Личность оказывается не детерминирована никакими законами мироздания, будучи способна мгновенно проникать все его сферы (так, Данте поднимается по сферам рая, глядя в глаза Беатриче).
Очевидно, это свойство Личности сродни вдохновению. Личность, согласно христианской доктрине, и задумана, и создана именно такой – царящей над космосом, гармонизирующей его и приводящей его к божественному единству: «наполняйте землю и обладайте ею и владычествуйте над… всею землею» (Быт. 1, 28). Из этих слов можно сделать вывод: задание данное человеку Богом – выращивать сад, и обратить в конце концов в рай всю землю. Это исключительно христианская идея и откровение.
Согласно вавилонским мифам, человек создан взамен взбунтовавшейся касты богов, которые перестали выполнять свои обязанности. Взамен этих богов и была создана каста людей, замешанных на глине и крови убитого бога. Участь и удел людей – служение богам, смертность и рабский труд.
Совсем иное – Египет: люди – дети Бога, созданные из его слез (то ли слез радости, то ли печали), и значит – бессмертны как сам Творец и должны вернуться на небо.
Евреи ориентировались конечно в большей степени на Вавилон. Однако, христианские богословы переосмыслили поэтику Бытия скорее в египетском духе. Человек царит над космосом, и эта царственная свобода (стойте в свободе, которую даровал вам Христос) дана человеку ради полноценного общения с Богом (вы не рабы Мне отныне, а друзья). Такое мог сказать еще разве что египтянин: душа, оправдавшаяся на суде Осириса – друг Осириса (и каждый египтянин – потенциальный Осирис).
Отношения мусульманина с Богом – безоговорочное подчинение (слово «ислам» переводится как «покорность»). Отношения еврея с б-м – это отношения контрагентов сделки и именно сделка (берит) ставится во главу угла.
Только христианство определяет основой отношений с Богом – свободу. Зная эту божественную свободу, царственную свободу личности святые и поэты не могут всерьёз принимать столь далекие от нее жалкие подобия политических «свобод» индивида, вслед которым Пушкин презрительно бросает: Не дорого ценю я громкие права.
Итак, можно сказать, что свобода есть естественный закон личности. И та весьма относительная свобода, которой мы обладаем, запертые в своем теле, находясь в определенной точке пространства, времени и судьбы – лишь образ свободы подлинной. Образ, конечно, ценный, но которому, всё же, не стоит придавать значения большее, чем он того заслуживает.
В заключение этой части еще раз вспомним все, что мы уже успели сказать. Итак, примерно в VII-V вв. до РХ (Осевое время) надёжный, неизменный мир-космос (Египет) сменяет мир-история (Израиль). На месте мира вечности устремлённого вертикально вверх возникает революционный мир времени, устремленный в «светлое будущее» – мир катастрофы.
На пути этой катастрофы становится Христос. Стоя между мир-космосом и мир-историей, Христос являет собой воплощение Личности. Личность выше и космоса и истории; Личность есть смысл мироздания; Личность – есть связь Бога и Человека или – Богочеловек.
Но катастрофу мир-истории (мир, сорванный с петель, камень несущийся с горы) остановить нельзя, как невозможно повернуть назад атомный взрыв. Катастрофу можно только затормозить. Христос не случайно говорит о близком конце мира (первые христиане понимали слова Христа совершенно буквально, ожидая Апокалипсис в пределах одного-двух поколений).
Однако, напряжение эсхатологических ожиданий постепенно спадает, мир продолжает вертеться по своим орбитам. Наступает даже длительный ренессанс Традиции: христианский Рим, Византия – это снова эон вечности, устремленной вертикально вверх, как некогда и Египет с его верой в вечную жизнь и воскрешение мертвых.
Но в конце концов «время» берёт своё. Начиная с Иоахима Флорского вновь начинает разгоняться и нарастать движение в «светлое будущее» (еврейский хилиазм. «Возрождение» отказывается от божественных созерцаний (и Личности как связи Бога и человека). Следом «Просвещение» отказывается и от идеи Бога. Личность распадается на атомизированные индивиды; народы обращаются в стада, оставленные Пастырем. Красное колесо революций полыхающим каскадом со все увеличивающимся ускорением несется в бездну.
Так, что кажется сегодня мы застыли перед последним над нею шагом.
Трансгуманизм – и есть этот последний шаг. Торжество идеи Израиля о «царстве божием» на земле. Конец человека, окончательное его развоплощение, отказ от всех оснований, совлечение всего божественного, а затем и человеческого. Обнажение беспредметной сути «ничто». Мрака небытия, которое, однако, заговаривает человеку уши обещаниями призрачного бессмертия: будете яко боги, знающие добро и зло.
Возможно ли ещё затормозить и остановится на этом пути? Возможно ли вернуться? Возможен ли новый ренессанс мира как вечности? Теоретически да. Для этого мы должны снова вспомнить то христианское откровение Личности, которое сперва обрели, а потом проскочили и забыли. Снова нащупать баланс между мир-космосом и мир-историей.
Единственное место, где такое еще возможно – это, вероятно, Россия. Почему? Потому, что это мир преимущественно христианский, причём, византийско-христианский. Мир наиболее недвижный относительно «прогресса» и не забывший ещё окончательно дорог к Абсолюту. Мир, который всё ещё дышит космосом так, как дышали им византийские греки. Мир, в котором было явлено откровение Личности (наиболее мощные манифестации в культуре – Рублёв, Пушкин). Ни Китай, ни Индия, ни Иран подобным багажом не обладают: откровение Личности им не было явлено. Тоже можно сказать о протестантском мире. Разве что со старым католическим Западом мы могли бы найти резонанс?
Что ж, давайте попробуем представить такую гипотетическую возможность.
ЧАСТЬ 4
Вверх по небесным сферам
«Космический Адам» Максима Исповедника против человеко-машины трансгуманизма.
Итак, мы рассмотрели идею Личности (Персона, Образ, Ипостась) и идею Свободы так, как понимала их высокая патристическая философия. Эти понятия, рожденные христианским Откровением и доктриной, имеют мало общего с тем, что понимает под ними сегодняшний либерализм. Да и сегодняшние христиане разницу эту понимают плохо (1). (Отличие духовной Свободы от либеральных свобод, а Личности от последнего человека постмодернистской толпы замечательно улавливает, например, стихотворение Пушкина «Из Пиндемонти»). Но мы смеем утверждать, что лишь эти идеи и могут быть по-настоящему положены в основание цивилизации, которая способна будет всерьёз противостоять цивилизации трансгуманизма. Лишь эти идеи, это оружие способно поражать змея антихристианской глобалистской цивилизации в голову.
Из тех же основополагающих понятий личности (христианский персонализм) и свободы могут быть выведены идея общности и идея культуры, не отделимые от понятия народа. Лишь эти идеи в своей целокупности могут всерьез противостоять всегосподствующей ныне идее «свободного движения капитала»(2).
В пространстве небольшой статьи нет, конечно, возможности подробно рассмотреть все эти вопросы. Поэтому остановимся лишь на теме будущего, без осмысления которого не может существовать никакая цивилизация.
Богостроительство: из царства необходимости в царство свободы
Ещё в XII веке Иоахим Флорский (1132-1202) заговорил о «золотом веке», возрождая древний хилиазм и надежды еврейского мессианства. С этого времени оптимистический историцизм был летучим ангелом всего прогрессивного человечества, вплоть до крушения СССР, как последнего его оплота.
Не верно, однако, считать, что единственным вдохновителем советской философии истории был Маркс. Было там и немало иных влияний. Например, Ницше, попытку которого создать нехристианскую антропологию: человек – то, что должно быть преодолено, человек – есть мост к сверхчеловеку – можно вообще назвать единственной серьёзной попыткой такого рода.
В России ницшеанство породило такое явление, как русский символизм. Другим его любопытным изводом стало учение богостроительства Анат. Луначарского, возникшее во многом из спора с Ник. Бердяевым (с которым Луначарский вёл дебаты в «башне» Вяч. Иванова) и «богоискательством» его школы. Сам Луначарский вдохновлялся в своих построениях идеями «эмпириомонизма» – учения своего друга А. Богданова, одно время второго человека в партии большевиков, учившего, что вселенная развивается от простых элементов к сложным по двум – физическому и духовному – модусам, конечной же её целью должно стать явление сверхчеловечества.
Богданов и Луначарский верили, что сумме объединённых воль этого нового сверхчеловечества станет, в конечном счёте, доступным преодоление «царства необходимости» и достижение «царства свободы», то есть, по сути – преодоление старой и создание новой вселенной, достижение бессмертия.
Именно в этом сверхкосмическом смысле и Богданов, и Луначарский, и Горький (многие произведения которого пронизаны богостроительскими идеями), и их последователи (как, например, А. Платонов) видели победу коммунизма, что конечно качественно отличалось от ортодоксального марксизма. Сам же А. Луначарский называл свое богостроительство «пятой и последней религией человечества».
Хотя богостроительство было жёстко ошельмовано Лениным, многие его идеи всё же имплицитно проникли в советскую реальность. Сталин, с гораздо большей симпатией относившийся к Луначарскому и Богданову, использовал некоторые их наработки в своем проекте неоимперского советского государства. Именно богостроительству и связанному с ним космизму обязан советский проект пафосом созидательной культуры, нового человека, покорения космоса, и, в особенности, «мессианства» советской научной фантастики.
То есть надо понимать то, что СССР не был строго говоря «марксистским государством». Он был государством культуроцентричным, что абсолютно чуждо марксизму, однако, вполне коррелирует с традиционалистской империей. И всему хорошему в СССР мы обязаны именно этому культуроцентризму, отнюдь не марксизму. Настоящий «марксистский» мир – это сегодняшняя безрелигиозная мультикультурная Европа, которую завоевывают орды исламистов. И если мы действительно хотим строить нечто иное (а сегодняшняя Россия, почти потерявшая большую культуру, мало чем отличается от этой нео-марксистской Европы) нам придётся всерьёз подойти к поиску своих настоящих оснований.
И прежде всего обратимся к идеям Ник. Фёдорова, которые и положили начало тому явлению, которое мы называем трансгуманизм.
Воскресение в падшем мире
Ник. Фёдоров – уникальное в своем роде явление. Уникальное и по своему размаху (широк русский человек) и по ни с чем несравнимому градусу святого идеализма. Сам Фёдоров считал себя человеком православным, хотя православного в его картине мира и его утопии (воскрешение предков в падшем, посюстороннем мире при помощи науки) было конечно немного.
Во всей человеческой истории есть кажется единственный момент, когда подобное учение могло возникнуть и обратить на себя внимание. А именно время конца XIX – нач. XX вв., эпоха торжества прогрессизма – победного шествия позитивизма с одной стороны, и глубочайшего упадка церковного сознания, с другой.
Можно сказать, что учение это возникло из последствий тяжелейшей контузии «коперникианского переворота». Что признавал и сам Фёдоров, утверждая, что после Коперника средневековое (церковное) мировоззрение стало несостоятельным.
Сегодняшняя наука почти ничего не оставила от Коперника, а ХХ век почти ничего не оставил от гуманизма и прогрессистского оптимизма века XIX-го. Так что живи Фёдоров сегодня, он очевидно заговорил бы совсем иначе. Но определённая правда в фёдоровском утопизме всё-таки есть. Эта правда – отчаянный вопль верующей души против вопиющей слабости исторического христианства, угасившего дух, и обнаружившего свою беспомощность в способности дать человеку надежду и идеал в новом мире.
Учение Фёдорова полностью, конечно, противоречит христианской доктрине и Откровению. Настолько, что вообще устраняет трансцендентного Бога и мир иной. Мир Фёдорова полностью посюсторонен. Это чисто позитивистское морализаторское христианство в духе Льва Толстого. Или, скорее выброс апокалиптической поэтики, на которую вообще щедро было это время (вспомним хотя бы «Розу мира» Даниила Андреева).
В этом смысле учение Фёдорова вообще трудно назвать учением. Это просто мечтания домашнего философа, нереализуемые ни в какой мыслимой реальности. Однако же было в этой сновидческой утопии нечто, что заставляло обращать современников внимание на этого странного человека и до сих сохраняет к нему интерес: некая святая страсть и святая правда, до которых вообще было жадно это революционное время.
Утопию Фёдорова родило отчаяние. Отчаяние в способности исторического христианства преодолеть свою ограниченность.
«Человек да не прейдет своего предела» – против этого церковного установления протестует человеческая душа» – говорил в то же самое время А. Богданов. И был, конечно, прав. Именно отсюда, из этого протеста, и растёт бунт русских космистов и вообще всех утопистов ХХ века, которые видя жалкое положение современной им Церкви, уверовали во всесилие науки.
И протест этот совершенно справедлив: на этой проповеди («человек да не прейдет своего предела») и успокоилась историческая Церковь, «угасившая дух». Другое дело, что никакого отношения к настоящему учению Церкви эта проповедь не имеет. Настоящая, не угасившая дух («Духа не угашайте», 1Фес 5:19) Церковь учит как раз иному: «Бог стал человеком, чтобы человек стал богом» (Ириней Лионский); «Человек – это тварь, которой дано повеление стать богом» (Василий Великий) – вот вечные истины Церкви.
И всё же даже в том параличе, в котором пребывала Церковь на границе XIX-ХХ вв., она продолжала петь ушедшим отцам: «во блаженном успении вечный покой», и в том была права. Ибо зачем же звать отцов обратно с их счастливых небес на не просто зараженную грехом, но буквально сочащуюся злом землю? (3)
Или звать святых, пребывающих со Христом? Или, может быть, Самого Христа, который в теле человеческом, как учит Церковь, воссел одесную Отца?
А может быть всё же разумнее согласится с тем, что Христос справится с делом воскресения мертвых лучше, нежели самая передовая наука и самые передовые её пророки; и что Ему видней, когда трубить сигнал к воскресению?
Парадоксальным образом никто не обратил внимания на эти очевидные вещи в безумную эпоху Fin de siècle. Живо дело Фёдорова и сегодня. Хуже того – оно дало толчок трансгуманизму.
И. Шафаревич справедливо заметил, что в ХХ веке мессианскую Россию сделали точкой опоры для архимедова рычага, которым перевернули и разрушили традиционный христианский мир (4). Так же точно мессианское учение Ник. Федорова породило самое демоническое и люциферианское движение ХХI века. Конечно, прежде нужно было полностью лишить фёдоровский космизм его святой харизмы. Но трансгуманизм прекрасно справился с этой задачей, и сегодня торжественно венчает собой европейский глобалистский неомарксизм, сияя путеводной звездой «сингулярности» (намеченной, если верить апостолам трансгуманизма, на 2045 год).
Когда-то К. Леонтьев предчувствовал, что именно России (с её великой страстью к мечте при отсутствии необходимой дисциплины мысли и духа) будет дано породить Антихриста. Так и случилось: два великих зла, две великих чумы пришло на мир из наших мессианских глубин: большевизм и трансгуманизм.
Но может быть, мы окажемся способны породить и противоядие?
«Две бездны рядом», идеал блудницы и идеал Всецарицы, Христос и Антихрист – эту свою мысль Достоевский называл самой важной, указывая на русского Всечеловека, который «обе бездны» вмещает и носит в себе.
Всё это совершенная правда. Так и богостроительство, и космизм, и даже безумие Циолковского, желающего уничтожить всё живое во вселенной «ради счастия атомов», при всей чудовищности и еретичности этих идей, весьма характерны для космистского и мессианского, в своих основах, русского самосознания. Не удивительно, что, несмотря на крушение советского проекта, их мессианско-космистский пафос продолжает питать корни русского идеализма.
Но есть в широте «русского Всечеловека» и другая сторона бездны, иная бездна. И теперь перед нами стоит непростая задача – дать русскому самосознанию или – новому русскому будущему этот иной идеал, – новое направление, основанное уже не на большевистской или ницшеанской утопиях, а на традиционной христианской патристической философии.
Ибо такой идеал, такое направление у нас, конечно, есть. Их нам даёт философия Максима Исповедника (580–662), одного из величайших богословов ранней патристики, создавший первую в своём роде философию Всеединства.
Космический Адам: в путь по небесным сферам
В своем учении Максим развёртывает величественную картину космологии и метафизики истории, в которой мир-как-космос, и мир-как-история предстают единым целым.
Абсолют, согласно Максиму, творит мир путём нескольких последовательных разделений, как бы разворачивая его, подобно лестнице, из пяти ступеней. Сначала творится мир невидимый, духовный, и мир видимый, материальный. Затем в материальном мире является пространство: небо отделяется от земли, вода отделяется от суши. Наконец, на суше выделяется рай, в средоточие которого помещается сотворённый человек, который также надламывается на два пола. Человеку, поставленному на нижнюю ступень этой лестницы дано задание – взойти обратно по пути последовательных разделений, собирая в себе весь развернутый и разделённый на (скажем так: диалектические противоположности) мир воедино.
Этот впечатляющий план «альтернативной истории», предложенной человеку Богом Максим описывает так: Сначала Человек (этот «Космический Адам») должен был преодолеть в себе разделение на два пола. Затем возделать сад и обратить в рай всю землю. Затем взойти последовательно, шаг за шагом, по сферам ангельских иерархий, и, наконец, оказаться один на один с Богом. Здесь должно было свершится главное таинство: «Наконец, не имея ничего вне себя, кроме одного Бога, человеку ничего не оставалось бы, как полностью себя Ему отдать в порыве любви и вручить Ему всю Вселенную, соединённую в его человеческом существе. Тогда Сам Бог, со Своей стороны, отдал бы Себя человеку, который по этому дару, то есть по благодати, имел бы всё то, что Бог имеет по природе. Таким образом свершилось бы обожение человека и всего тварного мира. Так как эту миссию, данную человеку, не выполнил Адам, то мы можем проразумевать её в деле Христа – Нового Адама»(5).
Так открывается перед человеком тайна творения. Цель Творца, – не клонирование двойника или выплескивание из Себя мира, как механической карусели театра кабуки, но создание живой творческой, населённой мириадами ликов, Вселенной, по сути – нового многоипостасного бога.
Понятно теперь, почему человеку дана столь великая свобода и почему Бог ставит человека в самый конец лестницы, наделяя его громадным потенциалом развития. Новый многоипостасный бог, новая сверх-личность, сверх- или, точнее, Всечеловек, не может просто так возникнуть, им можно только стать, состояться – в свободной синергии совместного Бого-человеческого акта творения.
И, разумеется, столь высокий творческий замысел был сопряжен с риском. Ведь столь беспредельная божественная свобода есть, прежде всего, громадное искушение. Ибо человек может пасть (или даже – не может не пасть). И в этом случае история неизбежно обретает трагический аспект. Теперь, чтобы спасти свой замысел, Самому Творцу придётся совершить путь, предназначенный человеку.
Этот момент Предвечного Совета Троицы, на котором решается участь Человека в преддведении его падения, и изображён на знаменитой иконе Андрея Рублёва. Именно этот путь совершает Божественный Логос в Своём человеческом воплощении – от Рождества и Сретения до Голгофы и Воскресения.
Так, человек был спасён крёстной жертвой Спасителя. Но история мира на этом не завершилась. Великая мистерия творения Всечеловека продолжается в бытии Церкви.
Можно сказать и так: Христос вернул падшего Адама на путь восхождения, с которого он некогда сошел. Только теперь по пути, ему предназначенному, отправилась основанная Христом Церковь. Церковь – это вселенский космический корабль, ведомый небесным капитаном (Вторым Адамом – Христом). Врата Ада, как свидетельствует Откровение, не одолеют её. И последний экипаж спасенных взойдет на вершину, предназначенную первому Адаму. Последний же акт исторической драмы – уже в самой гуще Апокалипсиса – свершится, завершаясь актом Второго Пришествия, и творения Новой Земли и Нового Неба.
Такова величественная драма вселенской истории, нарисованная Максимом Исповедником. Едва ли где-либо когда-либо рождалась более всеобъемлющая и поразительная картина смысла истории и смысла вселенной. И, конечно, она не могла не произвести огромного впечатления на современников и потомков философа.
Примечания:
1. Лучше всего понятие о «принципе персоны» дают книги Вл. Лосского «Мистическое богословие Восточной Церкви» и арх. Софрония Сахарова «Видеть Бога как Он есть».
2. Об идее христианского общества см. статью Вл. Можегов «Идея христианского общества» Т. С. Элиота. Рецепт для России (три части)
3. «Зачем звать их обратно с небес» (Why Call Them Back from Heaven? 1967) называется роман Клиффорда Саймака, во многом полемизирующий с идеями Фёдорова.
4. См. фильм-интервью Игоря Шафаревича «Понять постижимое».
5. Лосский Вл. Мистическое богословие Восточной Церкви.
Часть 5. Драма истории сыграна. Эпилог
Мы начинали эту статью с констатации того факта, что трансгуманизм является естественным концом нашей цивилизации, или точнее её закономерной катастрофы. Мы постарались показать также почему катастрофа эта была неизбежна: поскольку исторический процесс имеет революционный смысл, и есть, таким образом, процесс катастрофический, то и конец истории обретает смысл последней эсхатологической катастрофы (которая в разных духовных традициях описывается сходными апокалиптическими красками).
Ту же историческую катастрофу, которую мы описали выше в терминах мифа об «осевом времени», можно проиллюстрировать другим примером.
Взглянем на крестьянскую общину. Перед нами настоящий становой хребет мировой цивилизации, хранительница всей человеческой традиции и памяти народов. Крестьянская община зародилась на заре неолитической революции (ок. 10 т. лет до РХ) как новая земледельческая общность, собравшаяся вокруг божественного дара – пшеничного зерна. По-видимому, это были те самые люди, которые возвели древнейший на земле храмовый комплекс Гёбекле-Тепе в Анатолии (территория бывшей Византии и современной Турции ок. 10-9 тыс. лет до РХ.)[1]
Крестьянская община стала также основой цивилизации Египта. Последняя представляла из себя непрерывную вереницу номов (крестьянских общин) вдоль берегов Нила. В единое целое их связывали культовые центры городов-храмов, где процветало жречество и высокое богословие, и всеобщий нравственный закон Маат.
Законы Маат (жизнь по правде, справедливости и помощи ближнему) являют собой своего рода протохристианство за 4 тыс. лет до Христа (далеко превосходя своим нравственной высотой пресловутый моисеев «декалог», являющийся их поздней и тенденциозной репликой).
Все это хорошо нам известно и по жизни русской крестьянской общины. Русская община – прямая наследница древнейших общин. Малая Азия, Египет, Рим, Византия, то есть, снова Анатолия, где община продолжает существовать в неизменном виде (при том, что на Западе феодализм общину дробит). Наконец, север Евразии, где община существует на тех же нравственных принципах – до Владимира, после Владимира, и так – вплоть до капитализма, и, наконец, советских колхозов, которые подрубают самые корни и основания. Окончательно деревню (и общину, уже как культурную память) добивают у нас лишь при Хрущёве.
Итак, 12 тысяч лет непрерывной традиции, окончательно убитой уже при жизни наших отцов и дедов. С убийством общины отмирает и культура памяти, отцов, обращая человечество в сегодняшнее несомое ветром пустыни атомарное облако.
Можно сказать, что перед нами самая большая победа сатаны со времени грехопадения Адама, которое происходит фактически на нашем с вами веку. И вот почему ещё раз подчеркнем наш печальный вывод – дороги назад у нас кажется нет также, как и дороги вперёд. Становой хребет мировой цивилизации перерублен, и мы живём в фазе последней ее агонии.
В фазе эсхатологии (последнего времени), в которую привёл нас отнюдь не эволюционный процесс. Привел нас к нему процесс революционный –сознательный и активный, запущенный его акторами примерно в 5 в. до РХ. И тогда же устремлённый в то эсхатологическое будущее, в котором мы сегодня и пребываем.
Будущее, торжественным финалом которого и должен стать трансгуманизм – то есть, окончательное расчеловечивание человека, спаривание его с машиной и превращение в винтик (в полном смысле слова) инфернального трансгуманистического механизма. Осталось дождаться лишь пресловутой «технологической сингулярности», намеченной трансгуманистами на 2045 год.
Последнее не означает, конечно, что именно эта дата станет «судным днем» Откровения св. Иоанна. Это означает лишь, что пути назад человечеству больше не будет – в чём и состоит главный (и, очевидно, единственный) смысл «сингулярности».
Что же до более далекого будущего, то, возможно, эпоха формирования демоно-человечества продлится ещё достаточно долго (центральный актор процесса будет максимально, насколько возможно, отодвигать неизбежный конец).
Но если «мир уже не спасти, то всякого отдельного человека спасти всегда можно», как заметил поэт. Одновременно с первым процессом будет идти и другой процесс – формирования Богочеловечество – единицы против оползающих масс (выше постарались показать принципы, на которых Богочеловечество может быть сформировано). И как Христианство стало в свое время вершиной всей арийской духовности (иранской, греко-римской, германской), так и последний эсхатологический корабль (Ковчег спасения) примет, очевидно, на свой борт остаток всего духовно непогибшего человечества. Включая и тот «остаток Израиля», о котором говорил апостол.
Конечно, до момента окончательного обрыва традиции и расчеловечивания цивилизации время ещё есть. Есть даже надежды на то, что в некоем большом государстве (таком как США или Россия) власть может перейти к традиционалистам (как это происходит сегодня с трампистской Америкой) и движение в бездну конкретно этой страны будет заторможено.
Но общий вектор движения мира это едва ли изменит. Питать подобные иллюзии у нас нет особых причин. И не в том только дело, что о неизбежном конце мира говорят Откровение и Христос. Сами технологии, на фундамент которых стремительно переходит сегодняшний мир, имеют инфернальное основание. Всякая технология имеет смысл «протеза», призванного восполнить недостаток духа, и всякая технология, прежде всего, решает вопрос о власти.
С этим ничего невозможно поделать: земля наша от начала заражена злом и разделена на враждующие миры, а технологическая гонка не оставляет выбора даже самым благим намерениям: всякое государство вынуждено себя защищать (а значит – развивать технологии), или – погибнуть.
Таким образом, максимум на что может рассчитывать самый оптимистичный взгляд в будущее – короткий «рассвет перед концом», о котором, кстати, и пророчествовали многие святые.
Выше мы уже говорили, что такой «рассвет» в принципе возможен.
И что единственным государством, в полной мере на этот «рассвет» способном является именно Россия. Правда, в нашей эмпирической реальности ничто кажется не питает подобных надежд.
Наши верхи невежественны и аморфны, низы находятся в состоянии полураспада. Большая культура, которая жива была даже в СССР, представляет из себя груду развалин. Да и в целом страна, как застали её нынешние цивилизационные вызовы, пребывает в совершенной прострации. Но все это не исключает ещё, конечно, возможности чуда.
Поэтому в заключение давайте еще раз кратко остановимся на том, как человечество, достигнув высшей точки своего самосознания в своем ослепительном эмпирее (на наш взгляд это как раз время поздней античности или ранней Византии), докатилось наконец до своей низшей точки. И спросим себя – есть ли у нас ещё шансы что-либо в нашей ситуации предпринять?
Дальнейшая судьба системы Максима
Судьба идей Максима Исповедника на самом Востоке оказалась печальна. Вскоре после смерти философа, его учение вошло в золотой фонд византийского богословия. Однако, тот громадный творческий потенциал, который оно содержало, не был раскрыт. С одной стороны, империя была уже не та, чтобы всерьёз рефлексировать о шествии «Космического Адама» по небесным сферам, с другой – её богословская мысль оказалась жёстко схвачена изводом «Точного изложения Православной веры» св. Иоанна Дамаскина, в догматических определениях которого утратила живую динамику. Застыв золотым иконостасом, система Максима перестала быть живым источником вдохновения для новых пионеров духа.
Правда, Максим всегда был близок Западу. Работы его скоро были переведены на латынь и произвели на западные умы неизгладимое впечатление. Однако, на Западе была своя грандиозная философия истории: теория двух градов Бл. Августина, представляющая мир ареной всемирной дуалистической борьбы «града небесного» и «града земного».
Ирландский монах Иоанн Скотт Эригена (ок. 810-877), который и перевёл трактаты Максима на латынь, создал учение, в котором синтезировал идеи Максима и Августина. Учение Эригены свелось к пониманию мироздания как развёрнутого Бога, и Бога – как свёрнутого мироздания, то есть, к, своего рода, «гегельянству» за тысячу лет до Гегеля. Так поняла учение Эригены и Католическая церковь, осудив его философию за пантеизм.
Будет развивать идеи Максима и Фома Аквинский, используя апофатику св. Дионисия и традиционный катафатический метод, как тезис и антитезис собственной диалектики. Но довлеющий аристотелизм Фомы не даст ему двинуться дальше идеи недвижного Абсолюта. Вопрос об обожении здесь даже не ставится.[2]
Всечеловеческий гений Данте, усвоив идеи Максима через Эригену и Аквината, построит свой поэтический мир, с его нисходящими кругами инферно, и сферами, восходящими к Эмпирею. В герметичных кругах космоса, по которым нисходит и восходит у Данте человеческий дух, ведомый знанием (Вергилий) и верой (Беатриче), нетрудно увидеть художественное отображение восхождения «Космического Адама» Максима, сильно, конечно, уже модернизированное.
Наконец, у Гегеля, по космическим сферам и кругам всечеловеческой истории пустится уже сам Мировой Дух.
Однако попытку Гегеля вернуть стройность традиционного мира в новом синтезе Традиции и Просвещения (то есть, в мире, уже «взрезанном бритвой Оккама», где вера отделена от знания, а мир форм обращён в хаос никак не связанных друг с другом частей) едва ли можно назвать удачной.
Мировой Дух – это и не вполне христианский Бог, и не вполне Всечеловек Максима. Мир Гегеля – это мир тотально детерминированный «самопознанием» Мирового Духа, и потому лишённый подлинной духовной свободы.
Циклопическая система Гегеля окажется слишком уязвима для критики. И уже совсем скоро её расшатают мощные удары экзистенциальной философии Шопенгауэра и Ницше. Наконец, Маркс, опрокинув диалектику великого немца на землю, выстроит на ее руинах концепцию пресловутой «смены политических формаций» на базе «прибавочной стоимости».
Конец манифестации Самопознающего Духа Гегеля в Марксе окажется более чем плачевен. Если диалектика Гегеля есть великая поэзия (теургия) смерти и воскресения, то мир Маркса – это лавка ростовщика растянутая по всей эмпирической линейке мировой истории.
Но в условиях фанатичной веры в материализм и прогресс странные фантазии этого внука раввина будут встречены с большим вниманием. Марксу удастся объяснить человеческую историю, исключив из неё не только Бога, мистику и культуру, но и живого человека с его внутренним миром в принципе (впрочем, то, что собственная диалектика Маркса окажется чистейшей воды магией, никто, кажется, и не заметит).
Как бы то ни было, своей попыткой объяснения исторического процесса при помощи одной только экономики Маркс, на пике торжества эпохи позитивизма, заслужит себе славу пророка, и эпидемия марксизма поразит мир.
Прельстится фантазиями Маркса и Русская душа. Вероятно, не только потому, что вообще переимчива к западным теориям, но и потому, что всегда была крайне чутка к философии истории. В тех же исторических условиях, когда великие христианские мистики были забыты, а идеализм уже угасал, достойного конкурента у Маркса просто не оказалось.
Однако, в отличие от души Запада, воспитанной дуализмом Августина, Русская душа наследовала философию греков, вдохновляясь космизмом, софийностью мира и образами торжествующей космической литургии, где «милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются» (Пс. 84,1). Симфония земли и неба, несущая мир земле и благоволение всем народам – вот что по-настоящему всегда ее вдохновляло. И революционные космисты начала ХХ века, только-только выпрыгнувшие из «обветшалой традиции», не утеряли полностью этих софийных интуиций Русской души.
Отсюда и «эмпириомонизм» А. Богданова, и «богостроительство» Луначарского, и космизм Н. Фёдорова и визионерство А. Платонова. Конечно, системы этого «модернизированного космизма» были весьма далеки от своего христианского оригинала. Более того: сам Бог и Богочеловечество оказались подменены в них Человекобожием. Но как бы то ни было, концептуальное ядро Восточного христианства оказалось всё же контрабандно пронесено в «царство социализма». И, пусть даже в таком изуродованном виде, однако, имплицитно вшито в его матрицу, чего классический марксизм никак конечно не предполагал.
Да советский социализм никаким марксизмом конечно и не был. После того, как гвардейцы мировой революции были благополучно передушены в 1930-х, дух советского социализма обратился ко все тем же извечным русским медитациям о Космическом Всечеловечестве.
Да ведь и изначально, социализм был воспринят Русской душой не как марксистские фантазии об универсальном индустриальном человеке (который днем работает на фабрике, вечером заседает в партячейке, а ночью пишет стихи), а как свершение эсхатологии (достаточно вспомнить «Котлован» А. Платонова, где работяги, обескураженные смертью ребёнка, понимают, что раз в этом мире есть смерть, значит, это не настоящий социализм).
В том же направлении мыслили в СССР Горький, Луначарский, Богданов, Циолковский, Вернадский, Ефремов. Да и сегодня русская мысль продолжает философствовать и визионерствовать в том же примерно духе. Что и понятно. Тот сплав антропологии, космологии и философии истории, из которых состоит «русская матрица» и которую мы рассмотрели отчасти в нашей работе, – все это и есть концептуальное ядро национальной идеи. Или, если угодно, – национальной мечты.
Заметим, кстати, и то, что система Максима далеко превосходит антропологические и космологические системы Запада, включая гегельянство, неогегельянство, традиционализм Генона-Эволы и прочие построения современных европейских правых. Не только потому, что она основана на подлинной онтологии. В ней больше и внутренней энергии, и надежды, да и просто захватывающей дух «романтики», чем в любой мечте о «третьей эпохе духа», марксистском «светлом завтра» или новом тысячелетнем Риме. Можно сказать, что система Максима являет собой максимально возможный всечеловеческий идеал, выходящий за все пределы времени и пространства, и обладающий колоссальной внутренней энергией преображения.
Итак, будущее все же возможно?
Как видим, концептуальное ядро учения, способного не только противостоять разрушительным тенденциям трансгуманистической цивилизации, но и стать основой цивилизации новой, всё-таки существует. В самых общих чертах онтологическая основа такой гипотетической цивилизации была нами описана. И как мы еще раз убедились, осуществить проект такой цивилизации, способна только Россия.
Важно и то, что, сохраняя историческое преемство и со всеми прошлыми русскими мирами-империями, «Проект» несёт человечеству вечные (но хорошо забытые им) идеалы личности, свободы, общности, культуры, и, наконец, вечности (вечной жизни), на фундаменте которых только и может быть построена настоящая цивилизация.
Понятно, что пред нами лишь самый общий философский концепт, который, чтобы стать чем-то весомым, требует воплощения в научных трудах, непосредственных социальных и политических проектах, общественных и государственных структурах. Надеяться на то, что это сегодня возможно, слишком конечно утопично. Но если России когда-нибудь действительно суждено стать «государством-цивилизацией» с собственным мировоззрением и идеей (хотя времени на это почти не осталось), то стоит иметь в виду, что необходимое для этого оружие (духовное, ментальное, интеллектуальное) у нее есть: концептуальный сплав, настоящий «атомный реактор», который действительно мог бы дать жизнь и стать сердцем нового мира. Понятно, что такой «реактор» не соберешь в гараже. Чтобы он заработал нужны как минимум три вещи: великий народ, имперская мощь и имперское же вдохновение. И если когда-нибудь они будут вновь нами обретены, то… кто его знает?
Примечания:
1. Интересно, что в 20-30 км от Гёбекли-Тепе произрастает дикий подвид пшеницы, от которого, как свидетельствуют данные генетики происходит одомашненная пшеница. То есть здесь, в Малой Азии земледелие, очевидно, и зародилось.
2. Бог Аквината оказывается похож на статичный Перводвигатель Аристотеля. Согласно же восточному взгляду, не только Бог, но и всякая человеческая личность бесконечны и непознаваемы в своих глубинах. Потому и вечность на Востоке мыслится скорее, как бесконечность Богопознания, а Рай не обращается в статичный «сад золотых статуй» схоластов. Человек же, в свою очередь, не обращается в ограниченную и «замкнутую саму на себя монаду» честного буржуа, но остается существом бесконечным и интегральным.
Источник: Завтра
Иллюстрация: из открытых источников