части I, 2
часть I
1.
Слово и понятие «всечеловеческий» впервые в русском литературном языке, как установил ещё П.Б. Струве, употребил С.П. Шевырёв. Ранее считалось, что в 1842 году, современные исследователи докопались до 1836 года.
Любопытно, что Шевырёв использует это слово в отношении немцев, особенно выделяя Гердера и Гете: «К чести Германии должно сказать, что только в этой стране многосторонней, беспристрастной, мыслию своею обращенной ко всем народам, могло воспитаться это всемiрное, всечеловеческое, всеобъемлющее чувство»[1].
И ещё: «Гердер был, более нежели Германец: ибо в нем Германец возвел свою национальность на высшую степень человечества, с которой он мог сочувствовать всем народам…»[2].
Впрочем, само слово «всечеловек» Шевырёв не употребляет, под «всечеловеческим» же понимается именно то, на чем будет настаивать позднее Достоевский: «всечеловеческий» по Шевырёву значит универсальный, дух, поднимающийся над всем узконациональным к некоему божественному (всемирному, вселенскому) абсолюту.
Итак, всечеловеческое есть высшее проявление божественной природы в человеке. В этом смысле, единственным подлинным Всечеловеком следует признать, конечно, Богочеловека Христа. Разумеется, Шевырёв с этим согласен.
Обращаясь же к Пушкину, он пишет: «Чудное сочувствие Пушкин имел со всеми гениями Поэзии всемирной – и так легко было ему усвоивать себе и претворять в чистое бытие русское их изящные свойства! Это в Пушкине черта национальная: как же было ему не отражать в себе характера своего народа?»[3] Как видим, перед нами уже та самая «всемирная отзывчивость», о которой будет спустя сорок лет говорить Достоевский.
Любопытно, что в это же самое время (и опять же, немец) К. А. Фарнгаген фон Энзе начинает говорить о всемирности, универсальности, и при том всеобъемлющей национальности поэзии Пушкина. Его работу «Сочинения Александра Пушкина» 1838 года (опубликованную в основанном Гегелем журнале «Jahrbücher für wissenschaftliche Kritik») перевёл для «Отечественных записок» в 1839-м Катков.
Итак, все ингредиенты знаменитой речи уже налицо. Достоевскому осталось лишь озвучить тезисы о «всемирной отзывчивости» Пушкина, его способности «полнейшего перевоплощения в гении чужих наций», и указать на то, что это есть и «всецело способность русская, национальная».
Ну а поскольку народ наш «именно заключает в душе своей эту склонность к всемирной отзывчивости и к всепримирению», то именно русскому народу дано очевидно в будущем «изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» (Пушкинская речь).
В. Шубарт (ещё один немец!) в своей книге «Европа и душа Востока» (1938) говорит о том же, в тех же почти выражениях, и с той же восторженностью: «русские имеют самую глубокую по сути и всеобъемлющую национальную идею – идею спасения человечества... Идею спасения мира – это выражение братского чувства и всечеловечности...».
Отметим, что уже Шевырёв подчеркивает «великое преимущество» России перед теми же немцами: последние «только в XVI столетии читают Библию на своем языке», русские же «уже в IX веке могли вкушать на языке, почти своём, Божественные красоты Священного писания!» Конечно, это великое преимущество прежде всего в усвоении духа христианства, следовательно, всечеловечности.
Отсюда же надежды Шевырёва на то, что Россия поможет Европе справится с общеевропейским кризисом, и что именно для этого Европе и послана Провидением Россия: «да сохранит она на благо всему человечеству сокровища его великого протекшего... да найдет в самой себе и своей прежней жизни источник своенародный, в котором все чужое, но человечески прекрасное сольётся с Русским духом, духом обширным, вселенским, Христианским, духом всеобъемлющей терпимости и всемирного общения!»[4]
Итак, суммируя вышесказанное, выстроим следующую логическую цепь: всечеловеченость есть всеохватность, всеприятие, всепримирение. Богочеловек Христос и есть суть Всечеловек. Русский человек ближе всего к Христу, следовательно, русский и есть всечеловек. И вот почему русский всечеловек призван сказать миру последнее христианское слово любви и мира.
Кажется, именно это говорят нам Шевырёв и Достоевский, представители правого консервативного лагеря русской мысли. Замечательно, что и самое знаковое и яростное возражение на эту сумму идей приходит из правого лагеря. Мы, конечно, говорим о К. Леонтьеве.
2.
К. Леонтьев – один из сильнейших русских умов, далеко, кажется, превосходящий и современных ему западников, и славянофилов. Не знаю, уместен ли такой ранг, но среди умнейших людей России Леонтьева хочется поставить сразу после Пушкина, Гоголя и Достоевского. В частности, и поэтому реакция Леонтьева на утопию Достоевского для нас очень важна.
И хотя нападки Леонтьева высказаны в раздражении, и, по большей части несправедливы, в них в то же самое время высказано и много верного, они дают возможность понять недостаточность сказанного Достоевским, и, наконец, позволяют точнее установить самую суть спора: что же такое на самом деле есть Всечеловек? То есть, в конечном итоге, помогают установить истину.
Сразу заметим и следующее: при том, что Леонтьев, как мы уже сказали, один из первейших умов России, именно здесь он попадёт в классическую ловушку, в которой оказывается всякий партийный ум, когда он берётся судить о Пушкине. А Леонтьев – ум, конечно, прежде всего, партийный. И потому неизбежно – односторонний.
Раздражение Леонтьева суждениями Достоевского о «всечеловечности» и «последнем слове примирения», которое русский человек будто бы должен сказать Европе, более чем понятно. Леонтьев всю жизнь боролся с ничтожным «последним человеком» европейской демократии. И вот Достоевский, ни много ни мало, предлагает сказать этому «последнему человеку» слово любви и примирения. Что за безумная ересь! Это какое-то «розовое христианство» и «космополитизм», но уж точно не церковное православие и не истина Христова.
Так говорит Леонтьев, и, конечно, в эмпирической данности он прав. Прав он и в своём негодовании против восторженного прогрессизма своего века. Не прав лишь в том, что приписывает Достоевскому то, к чему он никакого отношения не имеет. Достоевский явно вкладывает в свои слова нечто иное.
Послушаем обвинения Леонтьева:
О «всеобщем мире» и «гармонии» говорили многие, – натягивает он свою тетиву. – «Ново же было в речи г. Ф. Достоевского приложение этого полухристианского, полу-утилитарного всепримирительного стремления к многообразному – чувственному, воинственному, демонически пышному гению Пушкина».
Все эти «мир» и «любовь» Достоевского лишь «космополитичны» (но – «я постичь не могу, за что можно любить современного европейца…»). Леонтьев готов принять идею прощения («я верю в это православное русское добродушие. Я понимаю, что та сторона учения Христова, которая говорит именно о прощении, то есть о самом высшем проявлении этой нравственной любви, дается русскому народу легче, чем какому-нибудь другому племени»), но сама идея «всеобщего мира и любви» вызывает у него ядовитейший сарказм.
«Вера в божественность Распятого при Понтийском Пилате Назарянина, который учил, что на земле все неверно и все неважно, все недолговечно, а действительность и веко-вечность настанут после гибели земли и всего живущего на ней, – вот та осязательно-мистическая точка опоры, на которой вращался и вращается до сих пор исполинский рычаг христианской проповеди.
Не полное и повсеместное торжество любви и всеобщей правды на этой земле обещают нам Христос и его апостолы, а, напротив того, нечто вроде кажущейся неудачи евангельской проповеди на земном шаре, ибо близость конца должна совпасть с последними попытками сделать всех хорошими христианами… «Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба… и не избегнут».
«Даже г. Градовский догадался упомянуть в своем слабом возражении г. Достоевскому о пришествии антихриста и о том, что Христос пророчествовал не гармонию всеобщую (мир всеобщий), а всеобщее разрушение», – продолжает возмущаться Леонтьев. И, кажется, снова справедливо. Вот только странно думать, что Достоевский этого не понимает (если понимал даже Градовский!).
Конечно, ФМД прекрасно видел, куда катится мир, делая на этот счёт пронзительные пророчества, кстати и более точные, нежели сам Леонтьев. Итак, всё что говорит Леонтьев кажется верным, но бьёт несколько мимо цели.
Далее: «Пророчество всеобщего примирения людей о Христе не есть православное пророчество, а какое-то общегуманитарное». «И поэзия земной жизни, и условия загробного спасения – одинаково требуют не сплошной какой-то любви, которая и невозможна, и не постоянной злобы, а, говоря объективно, некоего как бы гармонического, ввиду высших целей, сопряжения вражды с любовью. Чтобы самарянину было кого пожалеть и кому перевязать раны, необходимы же были разбойники». Итак, нужны тени чтобы оттенять свет. Принято.
Но центральный пафос Леонтьева всегда неизменен: слушайте Мать-Церковь и «терпите неисправимость земной жизни», поскольку «лучше никогда не будет»: «Одним будет лучше, другим станет хуже… вот единственно возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите. Помните и то, что всему бывает конец; даже скалы гранитные выветриваются… тем более ему (человечеству) должен настать когда-нибудь конец. А если будет конец, то какая нужда нам так заботиться о благе будущих, далеких, вовсе даже непонятных нам поколений?»
«…Ничего нет верного в реальном мире явлений» – вот единственная правда. «День наш – век наш! И потому… заботьтесь практически лишь о ближайших делах, а сердечно – лишь о ближних людях: именно о ближних, а не о всем человечестве. Вот та пессимистическая философия, которая должна рано или поздно, и, вероятно, после целого ряда ужасающих разочарований, лечь в основание будущей науки!». «А если бы даже и удалось добиться этой счастливой гармонии? – продолжает Леонтьев. – тогда человечество, как говорит Гартман «достигло бы до степени нуля или полного равнодушия ко всем отраслям своей деятельности…» «Да и разве такое тихое равнодушие есть счастье? Это – не счастье, а какой-то тихий упадок всех чувств».
Итак, идеал на земле недостижим, довольствуйтесь тем, что есть. Вот всё, на что человек может рассчитывать.
Не справедливо ли сказанное Леонтьевым? Кажется, вполне справедливо. Следовательно, «здание человеческого счастья», «всечеловеческое братское единение» и «окончательное слово общей гармонии» Достоевского оказываются полностью развенчаны.
«Теплота необходима для организма» (теплота – это очевидно мечты о всеобщем счастье), однако не одной теплотой жив человек, нужны также «твёрдые, извне стесненные формы, по которым эта теплота может разливаться» итд итп.
Однако, все эти назидания в конце концов утомляют. Не только потому что идут по кругу, но прежде всего потому что снова и снова бьют мимо цели.
Точнее выбранная цель слишком уж очевидна. И к чему тогда столько усилий? Или, ещё точнее: Леонтьев обрушивает свои эскапады на ненавистный ему прогрессизм, но при чем же тут Достоевский, который никаким прогрессистом никогда не страдал, и не хуже Леонтьева (а, пожалуй, и лучше, и глубже) понимал духовное зло прогресса?
Примечания:
1. Шевырёв С.П. Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов, М. 1836
2. Цит. по Цветкова Н. «Всечеловеческое» и «всечеловек»: от С.П. Шевырева к Ф.М. Достоевскому.
3. См. Шевырёв С.П. Об отечественной словесности. М., 2004
4. Шевырёв С.П. Избранные труды. М, 2010
Часть II
Почему именно Пушкин – его всеобъемлющий образ и символ?
3.
В примечании 1885 года, чуть поостыв, Леонтьев признается, что многие говорили ему, что он не так понял Достоевского. Но он ещё раз специально очерчивает кусок той речи, который так его выбесил. Приведём его и мы:
«Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей… О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»
Что ж, и мы ещё раз прекрасно поймём Леонтьева. И спустя 150 лет скорее согласимся с ним, чем с благомечтаниями Достоевского, уж точно никак не оправдавшимися.
Кстати сказать, многие вслед за Леонтьевым поняли речь Достоевского схожим образом. Даже Иван Ильин пенял на эту чрезмерную всеотзывчивость, которой ФМД благорастворял русский народ, в то время как ему, народу, напротив следовало больше собираться в себе и рефлексировать о собственных великих страстях и безднах, которые и привели его в итоге к крушению большевизма, нежели растворяться в других. И снова – согласимся с последним.
Лучшее же сатирическое обыгрывание восторженной достоевской всечеловечности – вот это место из платоновского «Чевенгура»: «В то время Россия тратилась на освещение пути всем народам, а для себя в хатах света не держала»…
4.
Однако же, взглянем следом на Пушкина. Который конечно же прекрасно бы понял всё, о чем говорили Леонтьев с Ильиным, и скорее всего, до слез смеялся бы вместе с Платоновым, однако – едва ли отказался бы от идеала, на который указывает ФМД.
Беда всех односторонних взглядов именно в том, что они – слишком односторонни: они могут быть совершенно верны, но, увы, – недостаточны.
С. Франк справедливо заметил о суждении ФМД в его «Пушкинской речи» и Леонтьева в его «речи против Достоевского», что они противоположны (у одного Пушкин «смиренный христианин», у другого – чувственный, воинственный, демонически пышный гений), однако же оба – односторонни. И не в этом ли «единстве противоположностей» чаемая наша всечеловечность?
Вот один ответ. Другой – в удивительной способности Пушкина быть и реалистом, самым тщательным образом фиксирующим все уродство и ничтожность жизни, и, одновременно, – идеалистом. «Две бездны рядом», как говорил ФМД, или: «принимать дьявола рядом с папой», как примерно о том же пытался сказать С. Франк.
Если говорить о Леонтьеве, то он, как гений, прежде всего, партийный, – этой способности начисто лишен. Пушкин же своим всеприятием достигает удивительных вершин и откровений.
Нечто удивительное он открывает в ходе мировой истории. История есть катастрофа – это непреложное знание Пушкина. И катастрофа эта рождает настоящих чудовищ (галерея героев его «Маленьких трагедий» или «Бориса Годунова»). Однако, удивительным образом, эта чудовищность истории и человека в ней подчеркивает ослепительность правды небесной.
«И поэзия земной жизни, и условия загробного спасения… одинаково требуют требует некоего как бы гармонического, ввиду высших целей, сопряжения вражды с любовью» – как говорит Леонтьев.
Но Пушкин говорит больше. Помимо этой ужасной эмпирической данности (нет правды на земле) есть всё-таки идеал. И есть божественный замысел. И тот, и другой столь же реальны, как «тьма низких истин», точнее – гораздо более реальны, как и правда небесная превосходит (несуществующую) правду земную.
Пушкину дано было это сияние видеть. Достоевскому в редкие моменты – тоже. Леонтьев же на место сияния («держись сего ты света») поставил догму. Опять же, во многом справедливо: свет может прельщать, и надо прежде овладеть искусством различения духов, чтобы не принять за свет небес – демоническую иллюзию света. Это великая правда аскетов, пренебрегать которой опасно.
Однако случай Пушкина (и Достоевского) – особый, исключительный.
Пушкин, будучи реалистом, за чистой эмпирикой видел свет идеала. И это интуитивное прозрение никогда его не подводило. Достоевский, трезво понимая, что его собственный романтический гений, мотавший его из адских бездн в райские высоты и обратно, без провожатого пропадёт, следовал вслед Пушкину (держись сего ты света). Иначе говоря, где-то чрезмерно восторженно, где-то чрезмерно сгущая, однако гений ФМД конгениален пушкинскому.
Гений Леонтьева (этого «русского Ницше», по слову Розанова) пушкинскому не конгениален. Столь всеобъемлющей амплитуды, которая открыта Пушкину, и с которой резонирует Достоевский, Леонтьев лишен. Что и подтверждают его справедливые, но как правило бьющие мимо цели упреки.
Пушкин трезв и невероятно проницателен. А кроме того, ему открыто созерцание бездн: и неба содроганье… и гад морских подводный ход… Леонтьев трезв и невероятно проницателен, но и только.
Взгляд на историю Леонтьева: мир катится в Апокалипсис, и единственное, что ещё доступно здесь человеку (который – да не прейдет своего предела) – крепко держаться за ризу Матери-Церкви.
Взгляд на историю Пушкина: история трагична. Однако сама трагедия, сами открытые трагедией бездны заставляют человека перед лицом этих бездн – проявляться.
Ибо есть великий смысл и в трагедии. Потому как отверстая бездна мрака может быть чревата и идеалом. Или же так: Божественный закон неустраним, даже если люди им пренебрегли.
Будучи реалистом, Леонтьев понимает необходимость существования зла, но знает один лишь рецепт борьбы со злом: слушайся Церковь, почитай Царя.
Пушкин и за ним Достоевский видят и прозревают ситуации, когда нет уже ни Царя, ни Церкви («Церковь в параличе» – слова Достоевского; и не церковная ли иерархия почти в полном составе неслась впереди паровоза революции в феврале 1917-го?).
Однако, вот – нет Царя, вот – обломки церковного корабля, и – один лишь человек в открытом океане – один ни один с бездной. Лишь он и его собственный дух – иных помощников, иных внешних перил, способных его поддержать, не осталось (и тогда: «веленью Божию … будь послушна» – единственный закон; причем закон – скорее интуитивный).
Всечеловек – это человек как он задуман Богом. То есть, человек максимальный, утысячерённый человек (как назвала поэта Цветаева).
Вырастать в максимального человека человек способен лишь в моменты экзистенциальные. А для этого он должен полностью лишен комфорта, лишен своих любимых привычек (замены счастию), выхвачен из всего ему известного и поставлен «бездны мрачной на краю»…
Лишь тогда («огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как приключения для вас странного» (1 Петр. 4:12–13)) человек становится способен постигать границы своих возможностей. Так что, быть может, весь мир – лишь полигон для испытания Всечеловека? Лишь поле «странных» экспериментов?
Такого вопроса, признаться, от Пушкина или Достоевского ждёшь. И во всяком случае, понимаешь, почему такой максимальный человек оказался возможен именно в России. Почему Русь (Святая Русь) в самых глубинных струнах своей души оказалась на него настроена…
Что же касается речи Достоевского, то мы конечно, ощущаем её как бы недостаточность, недосказанность. На что и сам Достоевский недвусмысленно указывает: «Пушкин … бесспорно, унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».
5.
Давайте и мы, отвлекшись от Достоевского и Леонтьева спросим: почему же именно русский – Всечеловек? И почему именно Пушкин – его всеобъемлющий образ и символ?
Дело, думается, не в каких-то антропологических особенностях, свойствах интеллекта или особой расовой избранности. (На мой взгляд, русские вообще духовно и культурно гораздо ближе немцам, нежели, например, полякам, болгарам или другим представителям славян.)
Однако, и особую вселенскость и космичность русской души отрицать невозможно. Откуда же она, из чего сложилась?
Думаю, из факторов, повлиявших на генезис русской души, главным образом необходимо выделить четыре: язык, географическое положение (пространство и природа), христианство (вводящее молодой народ в центр цивилизации и дающее ему весь ансамбль культуры разом), и наконец, имперскость (вселенскость), дающая необходимую широту сознания: русское государство рождалось в борьбе с Хазарским каганатом за геополитическую магистраль – путь из варяг в греки. Именно здесь и лежат истоки русской Всечеловечности.
Итак: Язык. Природа. Христианство. Имперскость (вселенскость).
Наконец, пространства северной Евразии – это и самая вероятная точка, как устанавливает сегодня наука, происхождения всего арийского племени. Эти четыре фактора прежде всего и повлияли на рождение Русской души: изначально поэтической, космистской, восприимчивой ко всем звукам космоса, то есть – всечеловечной...
Исключая индийцев и греков (однако же древних, а не современных) едва ли найдётся в мире другой народ с более космистским типом сознания, нежели русский. Это во многом заслуга языка. В индоарийской языковой группе русский один из самых близких к санскриту, на котором написаны самые грандиозные в мире космистско-философские тексты. Русский сохраняет пластичность, глубину, многообразность классического древнего санскрита, более того, структуру слов, стиль, синтаксис, грамматику, да и самые его фонемы.
Не менее глубоки связи русского с греческим, откуда русский заимствовал всю книжную языковую структуру. Церковнославянский буквально следует правилам греческого, являясь, фактически, его калькой.
Но что такое греческий язык? Если в высшей степени простая и ясная латынь создана, кажется, только для того, чтобы завоёвывать и отстраивать мир, то сложный, синкретический, мерцающий полутонами греческий существует, кажется, именно для того, чтобы постигать тайны космоса.
Латынь с её чёткими, простыми правилами подобна римским легионам, идущим маршем по земле; греческий с его многоуровневой многоугольной логикой, стремится объять и познать вселенную… Русский же язык, как мы уже сказали, одновременно дитя санскрита и греческого.
В свое время Хайдеггер говорил о греческом и немецком – как единственных языках философии в европейском мире и «особом внутреннем родстве немецкого языка с языком и мышлением греков». В интервью 1966г. для журнала «Шпигель» Хайдеггер замечает: «французы уверяют меня, что не могут далеко продвинуться со своим языком в плане мышления: когда они начинают мыслить, то говорят по-немецки. Ибо «мышление столь же мало поддается переводу, как и поэзия»»… «Нам давно пора было бы осознать, «сколь тяжелые последствия имело изменение греческого мышления при его переводе на римско-латинский язык событие, которое до сих пор мешает нам надлежащим образом осмыслить основные термины греческого мышления».
В сущности, Хайдеггер хочет сказать, что, потеряв греческий язык, Европа разучилась мыслить по-настоящему глубоко. И что до сих пор лишь немецкий язык спасал европейскую мысль. Это кажется справедливым. Только стоило бы добавить в эту двоицу ещё и русский – если и не совершенно философский язык, то, очевидно, язык непосредственного созерцательно-поэтического постижения тайн бытия.
6.
Непосредственно к языку (а может и перед ним) примыкает геополитическое положение Руси. Вопреки досужим спорам западников-славянофилов, разрывающим Россию между Востоком и Западом, Русь – прежде всего, конечно, Север. И сегодня, как и тысячу лет назад, когда Русь собиралась как имперское государство вдоль центральной торговой магистрали «из Варяг в Греки», зоной нашего прямого геополитического интереса и влияния становится связывающий Евразийский и Американский континенты СевМорПуть.
Если мы взглянем на глобус со стороны Северного полюса, то увидим, как разворачивается Россия на Восток, на Запад, на Юг, как бы огибая земную ось, что, кажется совсем не случайно. Здесь мы вплотную подходим к таинственным и сакральным темам происхождения самого индоевропейского, арийского племени.
Впрочем, и совершенно научным тоже.
5 февраля 2025г. во влиятельном научном журнале Nature было опубликовано исследование международной группы ученых под руководством гарвардского профессора Дэвида Райха, одного из самых именитых палеогенетиков мира, о происхождении ариев. Исследование группы Райха ставит как будто точку в этом давнем научном споре. Во всяком случае на ту глубину исторического времени, которая доступна нашему взгляду сегодня.
Проще говоря, исследовав данные генома останков 428 древних людей, представителей ямной культуры, ученые установили точное место её происхождения – это регион между Кавказскими горами и Нижней Волгой (современные Ставрополье, Калмыкия, Ростовская и Волгоградская области). Таким образом, обнаружено ключевое звено в истории индоевропейской языковой семьи.
Надо сказать, что теория происхождения праиндоевропейского языка в ореоле «ямной культуры» (получившей название по форме погребений в ямах под курганами) среди усеянных курганами причерноморских степей, на юге нынешних России и Украины, была выдвинута ещё в 1950-е годы, а в российской науке всегда занимала превалирующее место. И вот теперь она блестяще подтверждается методами современных исследований.
Итак, около 6000 лет назад племена нижневолжско-кавказского происхождения двинулись на запад и смешавшись с разнообразными группами охотников-собирателей, живших вдоль северных берегов Черного моря, породили ямную культуру. Останки людей того же происхождения обнаруживаются и в Анатолии (по меньшей мере одна десятая часть генов хеттов Анатолии бронзового века принадлежит им).
Таким образом, получаем следующую картину: на праиндоевропейском языке говорили люди, жившие в 4000-4400 гг. до н.э. на Нижней Волге и Кавказе. Мигрируя на запад в причерноморские степи, они смешались с местными охотниками-собирателями и породили ямную культуру. Потомки же ямников распространили свои гены и индоевропейские языки по всему миру. Они изобрели колесо и колесницу, преобразовали Европу, привнеся сюда свою культуру и арийских богов. Также их прямые потомки – индийская, иранская, хеттская (мощные соперники Египта) культуры.
Таков во всяком случае, на сегодняшний день, признанный научным миром взгляд на происхождение ариев. И какие бы теории о происхождении славян мы сегодня не строили, очевидно, что люди с тем же набором генов и схожих культур проживали здесь изначально.
7.
Вернемся напоследок к Достоевскому. Очевидно, что сказанное им о природе Всечеловека в знаменательной речи – далеко не всё, что он думал. Очевидно, сам он понимал гораздо больше, и мог сказать гораздо больше.
Но, с одной стороны, он понимал и неготовность своих слушателей (ибо кто может это слушать?). А с другой, имел перед собой совершенно конкретные задачи, которые и собирался решить своей речью. Такой задачей было – показать настоящее разрешение споров западников-славянофилов, которое состоялось в Пушкине. На явление Пушкина, в котором сошлись и в котором разрешились все русские противоречия ФМД и указал. Решить поставленную задачу ему удалось.
Жаль, что скоропостижная смерть не дала ему возможности развить свои идеи («Дневник писателя» стал бы отличной для этого площадкой и формой). И то, что в 1882 году, скоро после смерти писателя, ему ответил К. Леонтьев – очень показательно и символично. Эта речь и этот ответ и сегодня помогают нам разгадывать великую загадку Пушкина, загадку Всечеловека…
Источник: Завтра
Иллюстрация: katehon.com
