* * *
...И город — замер.
Тихой не была
ночь нынешняя, полная тепла...
И так бывает — город спит, хотя
наполнен всклень земными голосами...
...И город — замер вместе с небесами,
когда в ночи заплакало дитя.
* * *
Понять пока не в силах: быть грозе ли
в начале мая, или сухоте...
Пьют бедолаги сумрачное зелье —
по кругу, по стопарику. А те,
что завязали, сшиблись в разговоре
про «шайбу-шайбу», курят дяди зло...
Зато грустит ворона на заборе —
загадочная, словно НЛО...
Шумят в беседке чахлой ребятишки:
похоже, не поверили стишку
А. Л. Барто, по-моему,
и мишке
не лапу оторвали, а башку.
Ах, гражданин в погонах, не косись ты
на них! — Скажи, башку приделать — как?
Облюбовала двор наш неказистый
печальная компания собак,
хотя и ветру негде развернуться...
А женщина — храни, Господь, ее! —
удерживает мир от безрассудства,
развешивая детское белье.
ИСТОРИЯ ПРО НОСКИ
От тоски, от холода ли ныне
в сердце — словно стылая вода...
Побывал на рынке, в магазине,
а забрел — Бог ведает, куда:
не слышны ни карканье, ни крики;
пересуды — слышатся едва...
На капоте старенькой бибики —
скорбная свиная голова.
Дряхлый пес вылизывает крошку
костяную...
Божьих птичек рать —
гоношится...
Ведрами картошку
тетеньки пытаются продать.
Вот со мной история какая
происходит: с холода-тоски —
согреваю сердце, покупая
у бабуси теплые носки.
* * *
Помстилось мне: людей в округе нет,
есть — толпы, человеческие массы.
Сомкнулся мир настолько, что рассвет
встает из-за ближайшей теплотрассы,
где чутко, без мобилы и гроша,
укрывшись несминаемой рогожей,
спит Вечный Бомж, настойчиво дыша,
ни на кого на свете не похожий.
* * *
Так и жил бы до смерти, как нынче, — дыша
миром наших окраин, когда надо мною —
как Всевышнего длань — небосвод...
С Иртыша
сквозняки наплывают — волна за волною.
Незабытым, несуетным прошлым богат
мир окраин моих, словно вечным — планета...
Одинокая память родительский сад
опахнула неслышимой бабочкой света,
и вернула меня — на мгновение лишь! —
в мир окраин страны без вражды и лукавства,
но напомнив о том, что бессмертный Иртыш
двадцать лет из другого течет государства,
и века — из того, где в далеком году
свет мой — бабушка деду «Соловушку» пела,
родилась моя мама,
а с яблонь в саду
навсегда в сорок первом листва облетела...
* * *
В году, уходящем за сферы небесного льда,
где бывшее время сквозь космос безмолвно струится,
где свет возрастает горчичным зерном,
навсегда
остался мой сын...
«Ни единая малая птица
не будет забыта...»1, дарована вечность и вам,
утраты земные...
Как мало погрелся от солнца
отцовской любви безоглядный мой мальчик Иван,
мой сын, не познавший нелегкого счастья отцовства!..
Поверил бы в то, что написано так на роду,
и в неотвратимость внезапных, как взрыв, расставаний,
когда б не лежали на кладбище в каждом ряду
такие же дети,
такие же русские Вани...
* * *
Нынче нет ни сырости, ни злого
ветра... Веет солнышком с небес...
Нынче осень — медленная, словно
бабушка, идущая в собес.
Видно, как бабусе хорошо под
теплым небом — радостно! Увы,
с каждым днем — все горше ясный шепот
медленно желтеющей листвы...
* * *
Ни желания нет по швейцариям ездить, ни визы;
для поездок других берегу драгоценные дни,
а пока из окна
наблюдаю, как строят киргизы
(утверждать не берусь, но, быть может, узбеки они)
иноземно большой — для поселка извечного — терем...
Здесь — картоха растет (ничего, что она — не моя),
здесь, как мама поет, «цвiте» терпкий окраинный терен...
Словно корни пустил, каждый тутошний столб для белья,
даже местный алкаш спился здесь как борец за идею...
Но любая мечта — пусть о самом земном — высока,
потому и живу здесь, имея все то, что имею,
благодарно держась за бесхитростный титул «совка».
Наше дело не в том, чтобы знать времена или сроки2,
потому не избыть и «совковую» правду мою,
но... работа кипит на чужой нам беспамятной стройке
и растет зиккурат в нашем тихом равнинном краю,
путеводный клубок истончился, в потемках утерян
прежних лет окоем, вот и новый возник, да не тот,
что вчера... Но пока — «цвiте» мамин окраинный терен...
В Средней Азии, кстати, похожий терновник цветет...
* * *
Я так непринужденно не сумею —
куда мне...
Из бумажного кулька
черешню ела женщина — за нею
с восторгом наблюдали облака.
Небесный свет пульсировал в черешне,
а время соком ягодным текло,
и ничего из горестей вчерашних
произрасти сегодня не могло.
* * *
С утра легко втекает в сердце горнее
свечение — быть может, потому
что я живу
в родном и тихом городе,
где смерть свою нежданную приму,
где ем свой хлеб, где ветер высоко мою
взметнул судьбу, а выше — не дано...
Где женщину, пока что незнакомую,
мне полюбить навеки суждено.
* * *
Снег апрельский — остатний — темнее свинца,
тают в небе охлопки тумана...
Мама сердцем больным вспоминает отца —
незабвенного деда Ивана.
К маю время земное плывет,
веково
серебрятся небесные стяги...
Дед погиб в сорок первом году — за него
расписались браты на рейхстаге.
Вместе с ними — тогда и сейчас! — ни на миг
нас, в беспамятстве нашем, не бросив,
Михаил — их небесный Архистратиг,
и земной полководец — Иосиф.
...День Победы встречает большая страна
(как сердечная рана — большая).
С горних высей родные звучат имена,
нас, живущих, к Любви воскрешая.
* * *
Земле и жизни — даже через тыщу
холодных лет
не стану неродным:
хорошие, плохие ли — отыщут
всегда о них известия...
Давным-
давно хороших не было известий,
но к жизни проявляю интерес:
тепло ли ночью выводкам созвездий
в таком огромном птичнике небес
1 Лк. 12:6
2 Деян. 1:7