* * *
Здесь вашего нет ничего. Не понять –
да нужно быть просто тупицей.
А нам отступить не случится опять,
нам больше нельзя оступиться.
Мы в поле войдём, чернозём распоров,
никто, кроме нас, и не вспашет.
Здесь наша зелёнка, и роза ветров
здесь тоже пронзительно наша.
Кумач, триколор по-над нами и Спас.
Не сыщется силы сильнее,
поскольку здесь Бог даже с теми из нас,
кто верить в него не умеет.
Сюда возвращаемся – не без труда,
единственной правдой ведомы.
Да мы не надолго совсем – навсегда.
А вам здесь не место. Мы дома.
* * *
Уже стемнело, стелется по городу
распаренный обманчивый покой.
В твою, такую ласковую, бороду
губами погружаюсь и щекой.
Ветра по-над листвой заверховодили.
Ты говоришь мне, что пора пришла,
чтоб защитить не только нашу Родину,
что началась война Добра и Зла.
По небу тучи, как шальные, мечутся,
вот-вот прольются – верного верней.
Ты говоришь, теперь у человечества
надежда на тебя да на парней.
Луна мигает сломанным светильником.
Встаёт заря и вся Святая Русь.
Не бойся, говоришь, вернусь как миленький.
Да, миленький, я верю. Не боюсь.
* * *
Как светло-то, Господи, как светло.
Будто ветром благовест принесло.
Смотрят сверху, что с картонной открытки,
кроткий агнец да ангел прыткий.
Серый снег, бордовое конфетти.
И рукой подать. Но ещё ползти
по открытке нам с братишкой трёхсотым.
Боже, что же здесь так светло-то.
Как в кармане, тучку в степи нашарь.
Даром, что ли, Родина и январь.
По ладони материнской ползём мы,
сплошь омытые чернозёмом.
Криком слово выпорхнуло. Сбылось.
В небесах мопед налетел на ось.
Солнце жухлое просыпалось мелом.
Уж не чудо ли. И стемнело.
Нас втянул окопа раскрытый рот.
Свечка тает: этот же свет, не тот.
Можно быстро кипяточку сготовить.
Хорошо-то как. Рождество ведь.
* * *
Приносят с боевого души драными,
но мелких не найдётся ни одной.
Они смеются над своими ранами –
да так, что шутка кажется смешной.
И, глядя на малиновое кружево,
благодарят за сдержанность снаряд.
А пальцы – ну не самое же нужное.
Детей не пальцем делать, говорят.
Для них страшнее взрыва звука зычного
и взмывшей в небо лесополосы –
принять от волонтёрочки обычные
заботливо пошитые трусы.
Но самый – до навязчивой бессонницы,
смертельней смерти – тягостный кошмар:
заныть и струсить, и запятисотиться.
Не всякий млад из этих станет стар.
...Когда домой воротятся мальчишечки,
нам целовать волос их ранний мел
и губы, все молитвы заучившие.
И каждый пальчик, если уцелел.
* * *
Вот ведь повадился,
высь кареглазая,
в горе и в радости
что-то рассказывать.
Месяц ли с ножиком,
вьюжно ли затемно –
сразу доложит он
мне обязательно.
Трубка горячая,
ухо распухшее,
время потрачено.
Слушаю, слушаю:
степи, мол, потные –
оттепель, собственно.
Мне ж на работу, не-
ужто не совестно.
Мне в магазин ещё.
Каша не сварена.
Он про чистилище
всё да про зарево.
Мятыми фразами,
с пылом удвоенным:
«Будем без связи мы,
на боевое нам».
...Слёзные железы
насухо выжаты.
Бог с ним, поженимся.
Тихо, ни шелеста.
Ну, позвони же ты.
* * *
В глаза нам небо вглядывалось волком,
а вечный ветер взял да и затих.
Мы выступали в лысой лесополке
для самых главных зрителей своих.
Они как будто даже отдыхали
и петь просили сразу обо всём.
А я покорно вместе со стихами
врастала по колено в чернозём.
Любвеобильной почвой Русь богата.
Уж обняла – так не видать ни зги.
И сжалился парнишка рыжеватый –
солдатские отдал мне сапоги.
На пугало, поди, была похожа
и пахла в них отчаянно зверьём,
но не носила обуви дороже
я на пути утоптанном своём.
Наутро ветер снова начал злиться.
Небесный волк остался сер и хмур.
Ждала артистов мирная столица.
А зрителей отправили на штурм.
Бессмысленно молить о том, что слишком.
Но, Боже Всемогущий, сбереги
тех воинов. И рыжего парнишку,
что дал мне в лесополке сапоги.
* * *
Частят часы бессмысленными числами.
Жужжит осой осенней вражья птица.
А хочется увидеть небо – чистое
настолько,
что взглядом ни за что не зацепиться.
А хочется не видеть больше красного.
Ну разве клёны да святое знамя.
По улице, поломанной фугасами,
короткой перебежкой.
Мы и Бог, который с нами.
А дни стоят по-мирному погожие,
война слегка с картинкой просчиталась.
Уложены подсумки, как положено.
Похоже, не досталось только права на усталость.
Нас в прошлую эпоху отчеканили.
Открыть, глотая ветер, – и всего-то –
своё двунадесятое дыхание,
но мы должны доделать эту пыльную работу.
Пока планета пенится, ошпарена,
пока резвятся штормы бесновато
на нашем бирюзовом водном шарике –
Господь его хранит руками русского солдата.
* * *
Здесь люди. Здесь, Господи, русские люди.
Три бабки. Вдова – разродилась уже –
у печки, иначе ребёнка застудит.
Да дед со щенком на втором этаже –
сто раз говорили: в подвале спокойней,
а вместе, наверное, даже теплей.
Но нет же: видней со своей колокольни.
Хотя в одиночку поди уцелей.
Соловушки скоро затрелят под Курском.
Как жалко беседку – спалили дотла.
Здесь люди. Здесь люди.
Здесь люди. Зажмурься.
Недавно живые. Сегодня – тела.
А наши теперь наступают. Не плакать.
Мы давим фашистских взбесившихся гнид.
Есть книга. Она называется память.
Она не ветшает. Она не горит.
И сколько бы русским Господь ни отмерил
той книги абзацев, в неё он занёс
и бывший подъезд, и пробитые двери,
и надпись мелками: «Здесь люди и пёс».
* * *
(Операция «Поток»)
Договор, приговор, наговор.
Говорят наверху, говорят.
А метан вытекает из пор.
Просто парни наведались в ад.
Двухаршинный теснит потолок.
В полный рост не пойдёшь на чертей.
Чёрный воздух глаза заволок.
С каждым часом во рту горячей.
В горле курская почва – горька.
Что АК им, что меч-кладенец.
Задрожала земля от толчка
восьмисот богатырских сердец.
Наверху разговоры – как зуд,
и расчёс на экране любом.
Здесь – труба. Здесь герои ползут,
подпирая Россию горбом.
Собирает руками солдат
наши камни во лжи и грязи.
Чистый ангел, спустившийся в ад,
доползи же, родной, доползи.
* * *
Да он хотел-то, собственно, того же:
на вайбе в клуб, а после десяти
идти с девчонкой, на твою похожей,
и ровно те же глупости нести.
И чтобы забурлил бульвар осенний
и не кончался, сколько ни ходи.
А впереди суббота с воскресеньем.
И жизнь большая тоже впереди.
И в мыслях не бывало чернозёма,
покрытого неровным слоем тел.
Обугленных руин до окоёма
он не хотел. Смертельно не хотел
детей и стариков искать в подвалах,
ничком валиться в хляби ноября.
Чтоб матушка Россия устояла.
Чтоб защитить какого-то тебя.
Здесь точка. Без морали неподъёмной.
Душа – потёмки, завтра – чистый лист.
Но вспомни. Поутру однажды вспомни.
И за него, как можешь, помолись.
* * *
Без малого век им. Казалось, в пыли
ветшали забытые в книгах герои.
Но вот же они – со страницы сошли,
опять отправляются на боевое.
Взрывается снег, как и прежде, горяч.
Кусается тёмной водой переправа.
Румянца для них не жалеет кумач,
врага устрашая восходом кровавым.
За Родину снова сражаются тут.
Строчит пулемётчик свой рэп из окопа.
И хлеб на земле, и герои растут.
И сам чернозём обращается тропом.
Кому там на фронте до литератур...
Наверное, странно. Возможно, некстати.
Но в тройке сегодня выходят на штурм
писатель, его персонаж и читатель.
И пыль закружилась – уже не осесть.
Мы пишем себя в тектоническом сдвиге.
Россия бессмертна. Поэтому здесь
бессмертны герои. И вечные книги.
* * *
Сломались ли годы, часы ли спешат.
Ни первое, брат, ни второе.
Ускорило время московское шаг.
Над Спасскими – Время Героев.
И снова с брусчатки, коснувшись Кремля,
на битву уходит солдатик.
Вернуться домой захотела земля.
Чуть-чуть погостила – и хватит.
Пока по слогам, но пора бы прочесть,
что нам на роду написали.
И выправить память. И вычистить честь.
И выковать правду из стали.
Напечь куличей, как ни горек замес.
В горниле дрова разгорелись.
И фронт – это нашей медали аверс,
а тыл – несгибаемый реверс.
Так, брат, на Руси повелось испокон –
и прадеды знали, и деды, –
что Время Героев поёт в унисон
с курантами нашей Победы.
Источник: День литературы
