Гордиться славою своих предков
не только можно, но и должно;
не уважать оной есть постыдное малодушие.
А.С.Пушкин
В центре предлагаемого эссе находятся люди, практически никому не известные, представители семей священнослужителей, живших в различных селениях Ярославской губернии на протяжении конца XVIII – нач. XIX столетия. Однако и их жизнь и творчество заслуживают нашего внимания.
В 1892 году недавнему выпускнику ярославской семинарии Александру Михайловичу Державину1, приехавшему после окончания курса в родительский дом в селе Никольское на Молокше2, пришла мысль о создании семейного журнала, который был бы интересен представителям большой семьи. Члены семьи могли бы написать в журнал, который получил название «Друг семьи», свои произведения, заметки, воспоминания. Журнал был рукописным и не предполагался к изданию, а только лишь для чтения в пределах семьи и близких к ней людей3. Удивительно, но до наших дней сохранилось три объемных тома с подшивками номеров – это все, что было написано. До младшего поколения семьи доходили какие-то смутные рассказы о семейном журнале. Он представлялся каким-то небольшим листком, описывающим ежедневные события частной жизни. Была даже уверенность, что из-за событий начала XX века, повлекших за собой отъезд из родного дома всех членов семьи и опустения Николомолокшинского дома журнал безвозвратно утерян, и лишь недавно мне довелось его увидеть и даже держать в руках.
В обращении к читателям, написанном в первом номере 1892 г. А.М. Державин объясняет причину предпринятого издания: «Я большею частию провожу время за книгами и, как горячий любитель литературы и даже немного литератор, не могу сидеть сложа руки: у меня постоянно что-нибудь вертится в голове… и вот, чтобы удовлетворить этому стремлению, этой страсти, я излагал да и теперь излагаю на бумаге все, что занимает меня… Я долго думал… и вот решился издавать журнал, в котором будет помещаться все написанное мною и произведения некоторых других лиц». О целях же его он пишет следующее: «Я намереваюсь сгруппировать в нем все предания о нашем былом, все воспоминания, относящиеся к близким нашему дому лицам, я хочу поместить здесь, в этом журнале, биографии дорогих и милых мне лиц, хочу сделать его сокровищницей, из которой, впоследствии, можно почерпнуть сведения о всем, относящемся к нашему роду». Предполагалось помещать также литературные работы, описания путешествий, описание крестьянского быта и многое другое. Еще одним активным сотрудником и вдохновителем журнала явился Константин Михайлович Ярославский4, поместивший в третьем номере свою первую статью, посвященную его матери – Александре Васильевне, статья стала первой в ряду очерков о старших представителях семьи. Однако первые номера в основном заполнены чисто беллетристическими произведениями. Полагаю, что подавляющее большинство их принадлежат А.М. Державину – это, например, очерки о писателях Кольцове и Фонвизине. В следующих же номерах стали появляться воспоминания о дедах и прадедах авторов. На страницах журнала много поэтических произведений, есть и рассказы, повести, переводы. Представители молодого поколения семьи помещают рассказы о наиболее значимых событиях своей жизни: поступлении в Духовную академию, сватовстве, поездке за благословением и т.п. Некоторые произведения подписаны, на наш взгляд, псевдонимами: Ражвин, Пустоцвет – под которыми, как кажется, скрывается сам издатель журнала.
Интерес к истории своей семьи, а также возможность поделиться результатами исторических изысканий на страницах журнала побудили К.М. Ярославского обратиться к изучению ревизских сказок за XVIII век. Он восстановил канву жизни своего прадеда – Григория Яковлевича «Отрепьева»5, родившегося в 1765 году. Он рано осиротел и в 17 лет был определен пономарем ружной6 церкви села Пищалева Борисоглебского уезда. Прожил он 49-50 лет. По воспоминаниям внучки дед «выпивал водку «гораздо», но был человек смирный и любил петь церковные песнопения». Автор очерка предположил, что такой порок при доброй натуре развился в нем из-за раннего сиротства.
Через события описываемой частной жизни проступают черты, обычные для того времени7. К числу таковых можно, например, отнести возможность переменять фамилию, что случилось с несколькими представителями семьи. О первом же известном представителе семьи практически ничего не известно, кроме того, что он был священником села Матвеевского Пошехонского уезда и жил, по всей видимости, в середине XVIII века8. Нельзя точно сказать, какую он носил фамилию, некоторые родственники считали даже, что он и вовсе не имел фамилии. Его сын за свою жизнь сменил три фамилии. В то время священники из глухих провинций не всегда получали образование в каких-либо учебных заведениях. Такое бывало в XVIII веке, когда «большая часть священников были лишь с домашним образованием, которое состояло в умении читать часослов, псалтирь, петь по обиходу и кое-как писать. С этими знаниями молодежь поступала сначала в пономари, потом в дьячки, далее – в диаконы и наконец – в священники»9. Необразованность сыграла злую шутку с другим представителем большой семьи – о. Алексеем Левиковым. Умер он рано и необычно: заболев простудой, послал за лекарством в г. Данилов. Врач прописал ему порошок и велел пить столько, сколько пристанет к пальцу. О. Алексей этому не поверил, велел развести весь порошок и выпил залпом. «После этого ничто не могло спасти его – порошок оказался смертельным мышьяком». Он оставил после себя жену и двоих малолетних детей.
Не считая образование важным делом, отец мог забрать недоучившегося сына из семинарии, т.к. священником он и так станет, а важнее было получить место, выгодно жениться. По воспоминаниям, в то время все науки преподавались на латыни, но и в неурочное время мальчикам в классах было запрещено разговаривать по-русски, за несоблюдение этого правила провинившемуся давали несколько ударов розгами10. Позднее, примерно в половине XIX века отношение к образованию у сельских священников меняется – все сыновья недоучившегося отца были отданы в училище, а затем в семинарию в Ярославль, но лишь трое порадовали отца успешным окончанием курса. На страницах журнала рассказывается об обучении в ярославском училище и семинарии, о жизни в бурсе, куда приходили жить самые бедные учащиеся. Однако таких ужасов, которые описывает Помяловский в своих «Очерках бурсы» в этих воспоминаниях нет. Немного напоминают эти очерки рассказ К. Н. Приорова об обучении в низшем классе духовного училища. Он пишет: «Все, кому была отметка неудовлетворительная, должны были стоять на коленях весь день, почему на коленях стояло почти каждый день более полкласса… Стоит, бывало, на коленях человек 50, кто спит в такой куче, кто сказки сказывает, а учитель за партой сидит, насупившись». Конечно, была и еще одна беда – розги. Некоторые учителя очень любили эту экзекуцию.
Учась в риторском классе, жил Иван Захарович (дед А.М.Державина) вместе с философами, он так пишет о своих товарищах: «Видя мою бедность и беспомощность… они много помогали мне, разъясняя уроки и раскрывая содержание задаваемых тем. Это много помогало мне, но и самое уже пребывание в кругу таких людей действовало развивающим образом: я с жадностью слушал их разговоры, следил за их спорами, слушал чтение книг и сам читал, руководимый все теми же друзьями-товарищами». Воспоминания относятся к середине XIX века. А еще позднее А.М. Державин и его брат в разное время после окончания семинарии пробовали поступать в Московскую духовную академию11. В двух очерках рассказано о духе, царившем в среде абитуриентов, о том, какие дисциплины они сдавали и немного об экзаменаторах.
Какую же жизнь вели сельские священнослужители? Они жили среди крестьян и трудились так же, как и крестьяне. Н.З. Державин описывая повседневную жизнь своего деда (видимо, это относится к началу XIX века) пишет, что, живя в селе, о. Иоанн занимался и обычным для крестьян трудом. В статье приведены его слова: «Денежку мы добывали молотилом пред овином; овинов по 12 одной ржи мы измолачивали вдвоем с Федорашей (так звал дед свою жену)… Трудно… устанем, – кликнем гуляющих деревенских ребят, дадим им по печеному яйцу и закипит опять работа: дети таскают снопы, стелют, ворочают, а мы с Федорашей молотим в два молотила». Такими вот нелегкими трудами и бережливостью о. Иоанн сумел обустроить большой деревянный дом с двором, двухэтажный амбар с хлебом, имел и несколько десятин земли. При всей бережливости он был добрым человеком, давал весной крестьянам для посева по нескольку четвертей хлебных зерен, когда собирал он мед, то каждому, проезжающему селом давал по соте меда. Но доброта, к сожалению, не защищала о. Иоанна от воров, которые не раз пытались проникнуть в его амбар. Только любимая собака Лыско спасала его от лихих людей. Тяжело было собирать необходимые средства для обучения детей, для покупки одежды. В этом подмогой было рукоделие, жена священника сама пряла и изготовляла на продажу ткань. Сын о. Иоанна, дьякон Захарий, впоследствии пониженный до пономаря12, овладел ремеслом сапожника, хотя и сам также обрабатывал свою землю. Женился он в 21 год на девушке, которой было четырнадцать лет. Она потом вспоминала: «В это время батько (так звала она своего мужа) сам топил печь, пек хлебы и готовил кушанье». Да и интересовали ее в то время не столько хозяйство, сколько детские игры и забавы. “В годовые праздники, — рассказывала матушка, — батько пирует с гостями, а я играю на светелке с куклами”. Однако вскоре из молоденькой и совершенно несведущей в хозяйстве девушки вышла — трудолюбивая и домовитая хозяйка и прекрасная мать семейства». Жили трудно и бедно, но детей устраивать было необходимо. «И вот он, бедный трудится летнею порою в поле с раннего утра до глубокой ночи. Орет и пашет не только свои полосы, но и крестьянские, нанимаясь за определенную плату обработать несколько наделов земли… В трудах родителю помогали и мать и взрослые дети, – и работало это семейство так усердно и успешно, что крестьяне с завистью говаривали: «Вон вышла Захарова барщина на работу; не успеешь давать ей дела. Бойко работают!». Еще одним занятием о. дьякона в зимнее, свободное от полевых работ время, дававшее небольшой приработок было обучение крестьянских детей грамоте. Этим делом занимались оба – о. Захарий и его жена. Учили по Часослову и Псалтыри. Одни читали по складам, другие – по складам и по верхам. «Все учащиеся голосили нараспев, так что непривычному человеку нельзя было понять читанного ими. Но привычное ухо родителя умело уловит каждую ошибку в чтении».
Сохранились в памяти и рассказы о деревенских праздниках времени конца XVIII – нач. XIX века. В годовые праздники в доме о. Иоанна собиралось очень много гостей, готовилось много простых, но разнообразных кушаний. За столом велись разговоры в основном о ведении хозяйства, иногда спорили о знании церковного устава. Мужчины также мерялись своей физической силой. Происходило это так: «Два спорящие гостя садились на пол друг против друга, упирались нога в ногу, брали в руки скалку и начинали тянуть каждый в свою сторону, причем имеющий силы менее невольно поднимался с полу и становился на ноги». Было и другое испытание – поднять и задвинуть на полати большую березовую ступу, захватя ее лишь одними зубами и не помогая себе руками. Женщины же занимались разговорами об обыденных делах и «ели лишь по приказанию мужей»13. Девицы не имели права не только вступать в разговоры, но и показывать свои лица, сидели в отдельной светелке или за перегородкой.
Во внешнем облике священнослужителей того времени тоже были черты, которые роднили их с крестьянской средой. Вот как описана внешность о. Иоанна: «Иерей Иоанн одевался просто: поярковая шляпа, домотканый из ниток подрясник и новые липовые лапти, которые плел сам, – вот его одежда, в которой являлся он в храм Божий для совершения святой службы». Он сам добывал и лыко для лаптей и однажды во время этого занятия с ним произошел следующий случай, объясняющий благодарную привязанность о. Иоанна к своей собаке Лыске: однажды он спас его от медведя, который уже повалил о. Иоанна на землю и раскрыл над ним свою зубастую пасть. Лыско бесстрашно бросился на медведя, стал неотступно теребить его за уши и отвлек внимание зверя на себя. Тогда о. Иоанн смог воспользоваться своим ножом, которым добывал лыко на лапти, и убил медведя.
О. Захарий Иванович в деревне имел прозвище «Пыханский щеголь», видимо за любовь принарядиться. «Поярковая шляпа, плисовое полукафтанье, такие же штаны, заправленные за шелковые чулки и козловые башмаки на высоких деревянных каблуках, – была любимая праздничная одежда». Внешний облик жены священника находится в очерке жены А.М. Державина, где она описывает свою бабушку: «Евдокия Ивановна была женщина очень красивая, полная, носила платье русское: рубашку с декосовыми рукавами, сарафан с проймами, передник и на голове платок. В церковь она надевала сарафан парчовый, в большие праздники и штофную шубку, опушенную соболями, а на голову шелковый платок; дома же в праздники платок заменяла кокошником». По характеру же она отличалась добротой, рассылая по праздникам провизию беднякам, также она любила у себя принимать странников.
Священнослужители старались передавать свое место сыновьям. Перед смертью о. Иоанн хотел передать свое место сыну – Захарию (Заше, как он его называл), который тогда был дьяконом в селе Скобееве, писал ему письма, вызывая к себе, но письма почему-то не доходили, сын не приехал. После смерти о. Иоанна священническое место досталось чужому человеку. Иногда, чтобы сохранить место в семье, старались найти подходящего жениха для дочери. После кончины о. Михаила Ярославского, последовавшей 30 сентября 1868 г. о. Александр (Ярославский) со своими матерью и сестрой Клавдией (за ней осталось место на приходе) поехали в Ярославль для устройства дел прихода. Там в Ярославле нашелся для Клавдии Михайловны жених – выпускник ярославской духовной семинарии Михаил Захарович Державин. С этого момента Никольское на Молокше стало притягательным центром для последующих поколений семьи.
После женитьбы А.М. Державина на Лидии Константиновне Приоровой на страницах журнала появляются записки членов семьи Приоровых, также очень большой. История, которая в них рассказывается, близка истории семьи Ярославских и Державиных: так же со временем изменилась фамилия семьи14, так же учились в семинарии Ярославля, так же искали места. Первоначально они принадлежали к сельским священнослужителям. Местом служения прапрадеда Лидии Константиновны названо село Никольское на реке Топоре, Мышкинского уезда. Прадед ее, окончив курс Ярославской семинарии около 1780 года, поступил на служение в Норскую слободу. Здесь его постигло несчастие – сгорел его дом, и он в беспамятстве бежал с малолетним сыном из слободы и долго бродил по деревням, питаясь милостыней. По приказанию архиепископа его нашли, и он был определен дьяконом во Входоиерусалимскую слободу недалеко от Углича. С этого момента он получил фамилию Приоров. Эта семья также жила очень скромно: «дом… близь церкви был небольшой, всего две комнаты, в которых и помещалась вся семья. Прислуги никакой не было, а за всеми ходила и все приготовляла сама бабушка15. Первоначальное образование всем детям дед дал сам, а потом он, как окончивший курс семинарии, вместе с диаконом Угличской Предтечевской церкви основал духовное училище, в котором сначала обучался старший сын деда Фавст, а потом и прочие сыновья». Дед Лидии Константиновны – Николай Михайлович – с 1822 года поступил в Углич, став священником в церкви царевича Димитрия на крови. Может быть из-за жизни в городе многие из Приоровых отходили от дела предков и становились чиновниками, врачами, военными и т.д.
Описание жизнь священнослужителей занимает много места на страницах журнала и почти все другие произведения пронизаны этой тематикой. Особый интерес заслуживают описания различных мест, где жили авторы. Это была их ойкумена, их родина, которую они хорошо знали, интересовались ее историей, людьми, ее населявшими. Все описания пронизаны любовью к своим родным местам, желанием сохранить в памяти потомков свои воспоминания и передать их красоту. Географическим центром пеших и конных путешествий является село Никольское на Молокше [Ярославский 2001]16. Это определяется, конечно, в первую очередь тем, что именно здесь родился и жил издатель журнала и многие его сотрудники. Отсюда дети уезжали в семинарию, сюда стремились приехать или прийти на каникулы. На старых картах указаны селения, окружавшие Никольское: сельцо Дубровка, в котором жили местные помещики-дворяне, село Прасолово и Юрово, исчезнувшие без всякого следа, в 70-е годы XX века в них еще жили люди, Волыново, Березино. Много мелких объектов, что составляли привычные места обитания людей ушедшей эпохи изменились. Однажды во время летних каникул молодежь решила посадить березовую аллею вдоль дорожки, ведущей в соседнее село. По имени этого села она называлась «Волыновской дорожкой» и была любимым местом прогулок, где можно было и побеседовать, и посидеть на скамейках за чтением книг. Недалеко от села, в пределах прихода находился «Тихонов камень» – место поклонения окрестных жителей17. Впрочем, он и сейчас там находится, но мало кто об этом помнит. Хотя и в августе 1903 г. семейство Державиных смогли отыскать его лишь с помощью проводника. Проезжая торговая дорога, проходившая недалеко от камня и связывавшая Ростов с северными городами, стала запущенной, поэтому по лесу пришлось идти пешком. Скоро они вышли «на небольшую поляну, покрытую травой, с растущими по средине и бокам ее березами, елями, ольхами и другими деревьями. В левой стороне этой полянки я увидал большой камень, заслоненный от дороги елью». Возле камня была яма, куда по преданию из-под камня тек ручей и невдалеке – яма от печи. «Здесь, по словам проводника, была келья, в которой жил старец Киприан. Старец этот жил в начале XIX столетия и слыл юродивым».
С большой любовью Л. К. Приорова описала село Знаменское на Кадке, где она родилась и куда часто приезжала в гости к дяде и бабушкам. Ее очерк назван «Моя родина». В основном в нем рассказывается о счастливых годах детства, событиях и людях с ним связанных, но есть и описание села: «Знаменское – скорее погост, так как при церкви нет крестьянских домов; селом же называют его, вероятно, потому, что при нем находится барская усадьба помещиков Тютчевых18. Знаменское расположено на берегу реки Кадки, которая огибает его с трех сторон. В середине села – небольшая белая церковь, около нее несколько могил, а вокруг в беспорядке раскинулись шесть домов… Вообще местность в Знаменском можно бы назвать красивою, если бы она была повыше и погористее»19.
Село Рождественское на Ворсме Угличского уезда описано А.М. Державиным очень подробно. Это место его первого служения, он приехал сюда вместе со своей женой, а до этого она со своими родителями ездила туда, чтобы посмотреть, где им придется жить, и рассказала о своих впечатлениях в письмах. Вот описание местности, где стояло село: «Погост Богородице-Рождественский находится в юго-западном углу Угличского уезда, в гористой, покрытой хвойными лесами местности; расположен он на берегу реки Ворсмы, от которой к погосту приходится подыматься по крутой глинистой горе, поросшей кустами ольх и мелким ельником. Когда подымешься на гору, глазам прежде всего откроется храм, окруженный каменною с железной решеткой оградою, за которой виднеются кресты и памятники над могилками православных христиан – прихожан сего храма». Храм был разрушен в советское время, а его история начинается с 1777 года, когда ему были приписаны земли упраздненного мужского монастыря, в свою очередь приписанного к Борисоглебскому на Устье монастырю. «Рождественский храм с окружающими его строениями лежит на краю довольно заметной покатости, идущей с юга на север и оканчивающейся крутым оврагом к реке; с западной стороны есть тоже овраг, гораздо меньший первого, а с востока местность стелется ровная и гладкая чуть-чуть поднимающаяся к югу. Погост только с трех сторон окружен полями, и то очень маленькими, отбитыми неусыпным и тяжелым трудом у леса, который окружает селение со всех сторон и закрывает от него все окрестные села и деревни. Кажется, если бы не прилагать трудов, то годов чрез десять вся эта местность покрылась бы сплошным лесом и погост совсем бы скрылся в тени деревьев. На краю погоста, около священнического сада находится окопанный валом довольно глубокий и чистый пруд, за ним растет семья березок, в тени которых как хорошо бывает в летние жаркие дни. Между забором сада и прудом пролегает проезжая дорога из торгового села Высокого в лежащую за погостом деревню Цепелево, около сторожки с этой дороги есть сверток налево в деревни Рождественского прихода: Кузьминское и Староселье». Лидия Константиновна пишет так: «Ехали мы, расспрашивая в каждой деревне, как добраться до Пречистой, и вот, наконец, среди густого леса блеснул сначала крестик, а потом показалась и вся церковь, окрашенная в голубую краску. У меня так сердце и замерло. Но прежде чем попасть в село, нужно было спуститься с высочайшей горы в какую-то преисподнюю, переехать по мосту через грязный ручьишко, именуемый рекою Ворсмою, и опять взобраться на еще более высокую гору». Сейчас на картах нет села, самое большее, что можно найти, это – урочище Пречистое. Недалеко от села находился источник, который связан с именем преп. Авраамия (речь идет о знаменитом святом, основавшим монастырь в Ростове, бытовало поверье, что и здешний монастырь основал также он): «на юго-восток от церкви погоста Рождественского на Ворсме, в 1¼ верст от нее находится так называемый в окрестности «Родник препод. Авраамия». Дорога к нему от храма ведет на юг пахотным полем и потом лесом, где направляется налево к востоку; перед родником невдалеке открывается небольшая поляна и вскоре крутой спуск к роднику. Родник находится внизу довольно крутого берега (на его уступе) возле протекающего с запада на восток ручья «Черной речки»; представляет собою углубление в 2 арш. 6 вершк. обнесенное 4-угольным деревянным срубом, спускающимся до дна углубления. Вода в роднике постоянно бьет из-под земли и образующийся излишек постоянно вытекает по длинному желобу и ниспадает в ручей в количестве приблизительно 7 ведер в минуту. Вода родника чрезвычайно холодная, железисто-мышьяковая; года два тому назад (1897 г.) ее возили в Петербург для определения присущих ей минералов; их оказалось довольно много, но не сильнодействующих, тем не менее пользующих организм человека».
Описаний путешествий в журнале немного – два по Волге, одно – в Петербург и одно – в Иерусалим. Описание первого путешествия по Волге от Ярославля до Рыбинска, хотя изначально путешественники намеревались ехать в Углич, принадлежит перу А.М.Державина. Оно небольшое по объему и содержит в основном рассказ о перипетиях самого путешествия, целью которого было добраться до родительского дома и отдохнуть на каникулах. Но и в нем мы находим описания приволжских видов. Путешествие трех семинаристов началось ночью: «этот быстрый бег (парохода), эти чудные виды, расстилавшиеся предо мной, эта широкая водная равнина, наконец эта ночь – чудная, теплая, очаровательная, привели меня в какой-то восторг». Утром над рекой поднялся густой туман, заслонивший берега, но вскоре взошло солнце, и туман рассеялся. «Перед нами показывались то необозримые зеленеющие луга, то поля, покрытые нивами, то деревни, приютившиеся на крутом берегу, то живописно красующиеся дачи среди цветущих рощ и лесов». Доехав до Рыбинска, друзья пошли к небольшой речке Сонохте пешком. Местность была не очень красивая, ровная с небольшими селами и перелесками, с барской усадьбой, но вот они вышли на берег реки: «чудная, очаровательная картина открылась пред нами. Мы стояли на высоком холме, который крутым обрывом падал вниз, там, вся закрытая густо разросшимися березами и ольхами, шумела каменистая речка, за нею сначала шла низкая долина, тоже покрытая лесом, а потом, словно поднятые чьей-то гигантской рукой, начинались крутые холмы, за которыми вдали чуть-чуть чернела деревня. Налево расстилался густой лес, а направо, стесненная в крутых, кое-где покрытых деревьями, берегах вилась лента реки Сонохты, а дальше, в промежуток между двумя холмами, виднелась широкая, блестящая полоса Волги, за которой начинались черные, густые сосновые леса». Это самое выразительное описание природы, которое встретилось в этом очерке.
Второе волжское путешествие20 содержит описания тех мест, которые сейчас разрушены и некоторые скрыты под водой Рыбинского водохранилища. Путешествие было предпринято сначала на обычном рейсовом пароходе, каких сейчас не сохранилось, поэтому доехать, например, от Калязина до Углича можно лишь на поезде, автобусе или машине, то есть по сухому пути. Пароход по Волге шел медленно и часто останавливался, принимая новых или же ссаживая пассажиров. Первой целью путешествия была Югская Дорофеева пустынь21, или Югский монастырь22, как его называет автор заметок. Находился монастырь в отдалении от берега Волги. «Песчаным, как бы рукою человека усеянным камнями полем, по глубокой, очевидно сотни лет служившей проводником благочестивому богомольцу тропинке, отправились мы вперед, имея маяком все тот же золотом сверкающий на горизонте крест; самой же обители еще не было видно и только пройдя от берега версты полторы, мы могли в подробности обнять взором раскрывшуюся пред нами великолепную панораму. Как волшебный замок раскинулся вдали – на низменной равнине, охваченной с трех сторон дремучим бором, старинный Югский монастырь со множеством высоко поднимающихся церковных глав и башен». Автор очень подробно описывает расположение и строения монастыря и его главный собор. Проведя в обители целый день и переночевав в ней, путешественники отправились дальше – в Бабаевский монастырь23, который, хотя и не был затоплен, но в 1920 году был разрушен и закрыт на долгие годы24. Он находится между Ярославлем и Костромой и стоит на самом берегу реки. Так же, посетив монастырь, автор заметок оставил его подробное описание. Вот его начало: «В этой обители, как и на Юге, четыре каменные двухэтажные братские корпуса заключают пространство, в центре которого стоит главный собор, пирамидально уходящий в воздух, с башенками по углам и с величественною, золоченою, многогранною главою, в гранях которой помещены живописные изображения святых – главных путеводителей человека в царство вечной славы и блаженства».
Описание волжских берегов, на которых расположены большие села, дачи, на которых раскинулись широкие обработанные поля и в то же время местами спускаются густые леса, не вяжутся с современным видом тех же берегов: «множество деревень и немало сел постоянно виднеются пред глазами, то приступая почти к самой воде, то разбегаясь вдаль по склонам чем далее, тем более возвышающихся берегов». Но не только дачи представлялись взорам путешествующих, они видели десяток больших богатых фабрик, что «ясно говорит о процветании промышленности фабричной». Ближе к Костроме меняется и характер берегов. Они становятся более низменными, особенно левый берег, сплошь покрытый лесами. Меняется и характер застройки, что позволило автору сделать замечание по поводу разницы характеров ярославцев, которым свойственна изящность и любовь к украшательству своих домов, и костромичей – приверженцев практичности и удобства.
Далее путь лежал мимо Плеса в Кинешму, которые поразили путешественников своей красотой. Автор приводит высказывание своего спутника-иностранца, назвавшего их «города-игрушечки». Плес, по описанию, находится на круто обрывающемся над водой берегу, утопая в садах. Кинешемская набережная со своим бульваром напомнила автору Ярославль в миниатюре. Оба города имели высокую набережную.
В Кинешме путешественники пересели на поезд и поехали в Иваново-Вознесенск, который произвел не слишком благоприятное впечатление и в заметках назван «русский Манчестер». Из Кинешмы поезд шел среди лесов, сначала высоких и густых, затем низменных и болотистых, а при приближении к Иваново-Вознесенску совсем измельчавших. Первое впечатление от города было таким: «На обширной равнине раскинулось более пятидесяти трех и пятиэтажных фабричных зданий, между которыми теснились кучками уютные домики; за этою массою построек едва виднелись вдали четыре Божии храма. Очевидно было, что здесь духовным потребностям человека отводится последнее место, что здесь действует во всю свою мощь русская сметка и предприимчивость». Эта любовь к практичности выражалась и в том, что в городе не было театра и общественного сада, устроена была лишь временная библиотека. О нравственном упадке этой местности говорило и «чрезвычайное обилие кабаков». Автор с грустью делает вывод: «если таким именно путем пойдет прогресс этого края, то в недалеком будущем ему угрожает полнейшее нравственное растление». С такими мыслями путешествующие покинули Иваново-Вознесенск и вернулись в Ярославль.
Заслуживает особого внимания и путешествие в Петербург, во время которого была совершена поездка в повозке по льду Финского залива в Кронштадт. Она описана в нескольких письмах, которые К. М. Ярославский писал своей жене Марге (Маргарите Павловне Поройковой) в Углич. Это была деловая поездка, совершенная К. М. Ярославским вместе с игуменьей угличского Богоявленского монастыря Варсонофией по делам монастыря в 1895 году. От Углича до Ярославля добирались целые сутки, правда с ночевкой в Большом селе и чаепитием в Никульском25, видимо, на лошадях. В Ярославле произошла некоторая задержка по поводу оформления паспортов. Однако прямого железнодорожного сообщения Ярославля с Петербургом не было, поэтому сначала пришлось ехать в Москву. Удивительно, что все путешествия совершались неспешно без суеты и волнений за возможную нехватку билетов и того, что сопровождает современные путешествия. Приехав в Москву, Константин Михайлович на извозчике отправился в Кремль, поклониться его святыням, затем пообедав в гостинице «Северная»26, он приехал на Николаевский вокзал, и все вместе путешественники отправились в Петербург. Ехали долго, поезд часто останавливался. Об окрестностях Твери Константин Михайлович пишет: «Около Твери я рассматривал окрестности города из окна вагона: болота и мелкий кустарник окружают Тверь, расположенную на ровном месте. Ничего хорошего на меня не произвел такой вид… видел и здешнюю мизерную Волгу (шириною с нашу Улейму)». Потом, уже за Тверью началась малонаселенная местность, «жидкие леса», которые не произвели хорошего впечатления. Ближе к Петербургу стали виднеться большие села. Интересно описание села Колпина: «В селе Колпине до 30 труб тамошних фабрик так дымили, что как будто на громаднейшем пожарище или как в аду…» Далее поезд прибыл в Петербург. В общей сложности путешествие от Углича до Петербурга заняло три дня.
Петербург произвел такое же впечатление, какое он производит и сегодня с поправкой более чем на сто лет: множество зданий, прекрасных монументов, «пеший народ, извозчики, кареты, всевозможные наряды, суетня и шум». Однако улицы столицы показались гораздо теснее, чем угличские и еще Константин Михайлович обращает внимание на часовню на Николаевском мосту, а в ней – «мозаичный образ св. Николая Чудотворца, очень чтимый». В первую очередь, конечно, занимались делами, по которым приехали, но и любовались электрическим освещением ночного Невского проспекта, катались по набережной, где видели членов императорской фамилии, имевших привычку тоже кататься по набережной перед обедом; другие достопримечательности, в том числе Публичную библиотеку и, конечно, Эрмитаж. Интересным моментом этого путешествия была поездка в Кронштадт к о. Иоанну. Сначала на поезде они добрались до Ораниенбаума, который, как он пишет, «особой красоты не имеет», затем, наняв две пролетки отправились в Кронштадт по замерзшему морю в составе большой вереницы повозок. «Замерзшее море, как бесконечное снеговое поле, простирается к западу до самого горизонта, как будто бы поднимаясь к нему; должно быть море замерзало покойно, ибо снег лежит на льду неглубоко и весьма ровно… Ехали до Кронштадта морем семь верст». В Кронштадте Константин Михайлович и ехавшие вместе с ним монахини побывали на службе, которую вел о. Иоанн Кронштадтский. Было в соборе очень много народа. «При входе в храм поразил меня кто-то кричащий в храме. Ни читал, ни разговаривал кто-то: не разберешь хорошенько. Оказалось, что это о. Иоанн говорил проповедь пред исповедью. Кричал так, как можно кричать, чтобы надорвать горло, тенористым голосом, с выкриками, с паузами, иногда сбиваясь и повторяя некоторые слова раза по два». Говорил он о покаянии и его проповедь произвела огромное впечатление на слушающих. На следующий день была литургия. «Служил он так же, как и говорил вчера поучение, т.е. кричал во всю мочь. Выражение лица его было строго; возгласы сказывал он резко, решительно, самоуглубленно, требовательно; по-видимому он ни на кого не обращал внимания… Видимо было, что дух и мысль в нем сильно действуют на тело. Я никогда не видывал такого служащего…». Позже Константину Михайловичу удалось поговорить с о. Иоанном лично, хотя и очень коротко.
Единственное заграничное путешествие – в Святую землю. Описание этой поездки, предпринятой К. М. Ярославским, некоторым образом входит в ряд традиционных паломничеств, открывает которые знаменитое «Хожение» игумена Даниила. Рассказ о нем начинается с описания города Яффы, куда путешественники прибыли на пароходе 27 февраля 1887 года. Этот восточный город поразил своей непохожестью на средиземноморские европейские города. Яффа предстала с берега «как будто одна постройка со множеством клетушек, отдельных комнат и пристроек, и все это сливается в одну массу, в которой даже при помощи подзорной трубы, невозможно отличить, где кончается один дом, где начинается другой». На палестинском берегу их встретила толпа полунагих чумазых мальчишек, которые за «бакшиш» донесли их поклажу до «Русского Яффского подворья» и кавас27, который вел паломников по «длинному узкому в виде ломаной линии коридору», куда ни один дом не был обращен своими окнами. Смотрителем подворья состоял араб, немного говоривший по-русски, он же стал проводником, когда, напившись чаю из самовара, паломники решили осмотреть город. Он повел их в самое знаменательное место города – дом Симона – кожевника28, где в то время уже была устроена мечеть. Однако смотреть там было нечего, да и в городе тоже, что разочаровало путешественников. Автор пишет: «Разочарованный вышел я на балкон. Южное солнце освещало дома и террасы, впереди синело море. Налево, на юг от города, тянулся песчаный берег, еще левее, на горизонте – цепь Иудейских гор». Эта картина навеяла спокойствие и размышления о только что посещенном месте. На следующий день путники отправились верхом в Иерусалим, до которого было 60 верст. Восемнадцатичасовая езда очень утомила автора, так что, добравшись до Русского Иерусалимского подворья, он повалился на постель со словами: «Никогда больше не сяду на лошадь!». Однако усталость была преодолена желанием осмотреться и, выйдя из подворья, он и его спутники увидели какое-то большое здание и недавно вырытую из земли большую колонну. Они хотели немедленно побродить по городу, пойти в Храм Воскресения, но пришлось эти намерения отложить до утра. Однако утром оказалось, что самостоятельно пойти ко гробу Господню и помолиться в тишине, без толпы тоже невозможно. Паломников и здесь сопровождал кавас, который в ярких одеждах и с булавой шел впереди процессии. Они прошли Яффскими воротами, направо от которых находится « сложенная из массивных камней так называемая Давидова башня, служащая теперь казармами турецких солдат29. Далее паломники пошли к цели своего путешествия – храму Воскресения Господня. «Если бы кто-нибудь вообразил себе храм Воскресения стройным отдельным зданием, тот сильно ошибся бы. Снаружи только южный вход, которым входят поклонники, не застроен и выходит на площадку, остальные же части здания со всех сторон окружены прилегающими к ним пристройками. То же самое замечается и внутри храма: пять вероисповеданий уживаются в нем в постоянной борьбе, в постоянном стремлении оттянуть один у другого лишний вершок». И далее следует подробное описание храма и пещеры гроба Господня с его различными приделами, принадлежащими разным церквам30. Даниил игумен в своем произведении ничего подобного не отмечает. Паломников вели по храму и «объяснения ли, даваемые точно в каком-либо музее, необходимость ли от молитвы переходить к разговору, чтобы не показаться невежливыми, – не знаю, но чувствовалось какое-то разочарование, конечно, все это не могло не отозваться неблагоприятно на душевном настроении, и я должен откровенно сознаться, что из этого посещения вынес чувство, которое испытывается после осмотра всякой исторической церкви, испытанное уже и мною при осмотре Московского Успенского собора и Киево-Печерской Лавры». Автор советует начинать свое посещение храма с присутствия на ночной службе на Голгофе и у часовни гроба, а заканчивать – подобной «экскурсией».
Далее паломники пошли по улицам Иерусалима и направились к мечети Омара. Перед выходом на площадь им на сапоги надели туфли. Далее идет описание купола и пещеры, автор приводит также легенду с этими местами связанную (при ударах в пол слышно, что под ним пустота. Некоторые полагают, что под полом колодец, спускающийся до самого ада). Затем паломники «вышли на крестный путь». «Узкая улица, ничем не отличающаяся от других улиц Иерусалима, тянулась перед нами с востока на запад. Поднятая на несколько саженей над первоначальною мостовой, развалинами и прахом столетий, она, среди многократного всеобщего разрушения города едва ли сохранила что-либо, кроме приблизительного своего направления». Дальнейшее путешествие состоит из перечисления тех мест, которые посетили паломники. Только, пожалуй, одно поразило из воображение – Иосафатова долина. Автор пишет: «Внизу перед нами тянулась Иосафатова долина, солнце уже садилось и потому тень от снен Иерусалимских падала не только на нее, но и на большую часть противулежащей Елеонской горы. Кругом, на сколько мог видеть глаз, по склонам и Мориа и горы Елеонской лежали рядами тысячи надгробных плит: тут два кладбища – мусульманское и еврейское. … Иосафатова долина производит тяжелое впечатление: действительно, это долина смерти. Здесь все так спокойно, безжизненно, точно в могиле; ни малейший шум не нарушает этой торжественной тишины». Далее была всенощная в храме Вознесения, на следующий день посещение Гефсимании, горы Елеонской и часовни Вознесения, как пишет автор; «теперь – магометанская мечеть. Внутри часовни голые стены, а невдалеке от входа на камне след стопы Иисуса Христа, возносившегося на небо; вторая стопа перенесена в мечеть Ель-Акса»31. Пребывание в Иерусалиме длилось два месяца, однако Константин Михайлович не все подробно описал.
Еще одной темой журнала является творчество представителей семьи. Очень много помещено стихотворных произведений самого издателя – А. М. Державина32, но не только его. Вообще, судя по небольшой статье, посвященной описанию публикации записок, статей и пр. в различных изданиях, принадлежащих перу его родных, к подобному творчеству в семье относились с большим вниманием и радостью за появление в печати малейших заметок, записок, стихотворений. Первым в этом ряду следует упомянуть о выдержках из старой записной книжки. На ней стояла дата – 1858 год, однако язык, которым она написана живо напоминает язык конца XVIII века. В журнале помещено несколько очерков: «К уму», «Осень» и «Плач отца при гробе сына». Приведем начало зарисовки «Осень»:
«Внимая на обнаженных холмах стенанию осенних ветров и созерцая умирающую природу, мало-помалу слагающую с себя блистательную ризу, коею несколько времени украшалась, – я содрогаюсь… Что представляется взору моему?.. Всюду серый туман и наморщенные тучи; потемнел чистый яхонт неба; потускли зеркальные воды; поблекли рощи и долины; стучит по крыше частый дождь; осенняя сеча пробила твердый камень, до корня сгноила зеленый бархатный мох, умолкла пения сладкогласная струна; глухо стонет седеющее время, с диким звуком ревут эолы в пустоте, – бледная осень, угрюмо помавая порывом ветров, преклоняет все к разрушению».
На страницах журнала помещены помимо стихотворений родственников, проповеди, рассказы, небольшие повести, описания событий, свидетелями которых были члены семьи и их близкие друзья, заметки об обычаях крестьянской жизни33. С большим дружеским и радостным чувством издатель пишет о первых поэтических опытах своей двоюродной сестры, предваряя их публикацию. Обращает на себя внимание и небольшой рассказ «В волчьей стае», в котором рассказано о различи во взглядах автора рассказа и юношей, объединенных в социалистический кружок.
Помещенная в журнале родословная, написанная А.М.Державиным, показывает, что почти все ее представители мужского пола были священнослужителями (некоторые из них были военными и учителями), а женского – женами священников. И вся эта большая семья, за некоторыми исключениями жила на территории Ярославской губернии. Позднее представители ее стали отходить от дела своих предков, приобретать светские специальности и разъезжаться по другим городам. Давно закончилась эта жизнь, но чудом сохранившийся журнал знакомит читателей с реалиями ушедшей жизни, делает ее как бы ближе к нам.
Литература
Даль – В. И. Даль Толковый словарь живого великорусского языка. Том. IV. М., 1982.
Державин 2006 – А. М. Державин. «Радуют верных сердца». Четии-Минеи Димитрия, митрополита Ростовского, как церковно-исторический и литературный памятник. Часть первая. М., 2006.
Державин 2008 – А. М. Державин. «Радуют верных сердца». Четии-Минеи Димитрия, митрополита Ростовского, как церковно-исторический и литературный памятник. Часть вторая. М., 2008.
Державин 2012а – А. М. Державин. «Радуют верных сердца». Приложение к сочинению «Четии-Минеи Димитрия, митрополита Ростовского, как церковно-исторический и литературный памятник» (Разбор и анализ житий). Часть первая. Месяцы сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль. М., 2012.
Державин 2018 – А. М. Державин. Четии-Минеи Димитрия, митрополита Ростовского, как церковно-исторический и литературный памятник. Мартовская половина года. М., 2018.
Державин 2012б – А. М. Державин. «Певец мира Божьего». М., 2012.
Державина 2016 – Е. И. Державина. Священник, ученый, поэт: отец Александр Державин // Пространство и время 2016. № 1–2 (23–24). С. 201–218.
Лотман 2015 – Ю. М. Лотман. Беседы о русской культуре. СПб., 2015. С. 587.
Ригин 1989 – В. Ригин, прот. Образ буди верным // ЖМП. 1989. № 8. С. 27–29.
Хожение – «Хожение» игумена Даниила в Святую землю в начале XII в. / Изд. Подготовили О.А. Белоброва, М. Гардзанити, Г.М. Прохоров, И.В. Федорова / Отв.ред. Г.М. Прохоров. Спб., 2007.
Ярославский 2001 – К. М. Ярославский. Церковь Николы на Молокше. Историко-статистическое церковно-приходское описание. Углич, 2001. [переиздание заметок, напечатанных в 1892 г. в Ярославских епархиальных ведомостях].
Ярославль 2018 – Литературный энциклопедический словарь Ярославского края (XII– начало XXI века). Ярославль, 2018.
http://babayki.orthodoxy.ru/komarova.html – сайт Николо-Бабаевского монастыря. Воспоминания о монастыре р.Б. Антонины Комаровой.
https://vk.com/topic-45959790_27700143 – С. Н. Темняткин. Село Знаменское – колыбель Тютчевых (Угличский район).
Е.И.Державина
Приложение
На мельницу
На мельницу решились ехать рано, – и я проснулся еще до солнышка; было туманно, темно, тучи низко ползли над землей, и из них каждую минуту нужно было ждать дождя. Действительно, – не успел я напиться чаю, – дождь пошел, пришлось переждать, когда он пройдет, – так как выезжать во время дождя было неловко. Но вот он затих, тучи куда-то быстро унеслись, засинело небо, солнышко поднялось над горизонтом и залило золотыми лучами поля, леса и деревни. Мы поскорей запрягли лошадей и тронулись в путь; дорога была отличная, – лошади бодро везли воза, а мы шли рядом с ними, кое о чем разговаривая. Вот уж за нами осталось село, вот проехали мы и поле, дорога пошла лесом; Иван Александрович – сторож в нашем селе и мой попутчик – пошел к передней лошади; Евгенья – наша работница – осталась сзади; а я шел возле второго воза и любовался чудной картиной леса, который осень одела в багряные и золотистые одежды, чудно блестевшие на солнце. Мы все ехали дальше и дальше; время шло; мне надоело смотреть на лес, я подозвал к себе идущую за возами Евгенью и заговорил с нею:
– Что, Евгенья, ты не боишься оставаться на мельнице-то?
– Чего бояться?
– Как чего, – да, ведь, ты там одна будешь!
– Так что, – не в первый раз, – я и прежде малывала на мельнице…
– Ну, а как ты к нам порядилась??..
– Как порядилась, – пришла да и порядилась…
– Да ты расскажи, как?.. ведь тебя, кажется, в большом селе нанимали-то…
– В Большом!..
– Ну, как же?.. говори!..
– А вот, – пришла баба из юхотчины, отсюда… мы трое у лавки на подмостках сидели… пришла да и стала нас нанимать… Ты, говорит, к батюшку, ты к барину, а ты к барину на горке… У нас, говорит, батюшка хоро-о-оший, хоро-о-оший, – длинно таково протянула; а у тебя, дура, – у барина-то по десяти-и-и раз чай пьют; а у тебя барин все-ех, все-е-ех говядиной делит…Мы у нее цену спросили, а потом сюда пришли, да вот и живем…
– А что же Акулина-то у барина-то не жила?
– А вот она не жила, ушла…
– От чаю-то?.. ведь ее по десяти раз чаем поили!
– Да от чаю-то и убёгла!
Разговор затих, мы выехали в поле, миновали деревню и стали подъезжать к другой.
– Евгенья, – вдруг обратился Иван Александрович к работнице, – вот деревня, где баба-то умерла…
– Ааа! – удивилась та, – а где ее дом-то?
– А вон, позади всех стоит, в березках; тесовая крыша и труба выбелена… видишь?!
– Батюшки,, да какой хороший… Ай, баба, ай дурра-баба, – экой дом оставила! – удивлялась Евгенья, а мы от души смеялись над ней.
Но вот и эта деревня за нами, началось опять поле, я снова заговорил с Евгеньей:
– Ты, Евгенья, я слышал, до нас-то еще где-то жила, правда это?
– Так что, правда, жила, у дьячка у какого-то.
– Что же ты ушла-то оттуда?
– Дешево показалось. Матка пришла, говорит: дешево, – ну я и сошла…
– А хорошо дьячек-то живет? Много у него семьи-то?
– Хорошо живет, да и семья-то большая: он, потом жена, пятеро детей, теща – старуха, да свекор – слепой старик…
– Поди несладко живется старику-то?
– Какое сладко, мяункина его жизнь, плохая.
– Мяункина?!
– Да, мяункина – кошечья; ну, какая кошке жизнь, вон я когда захочу, так дам молочка, а то и голодом сидит. Так и старику-то: когда дадут поесть, так поест, да потом и дьячиха-то его уж больно колотит… возьмет вытолкнет в сени да там и начнет в загорбок дуть, а он кричит: ой, больно! Ой, больно!.. Мне и жалко старика, – я ему нет-нет да и дам поесть.
– Что же дьячок-то его не защищает, ведь он сын старика?
– Что дьячок, – он ничего не говорит, он только смотрит… Вон березки-то как пожелтели. Это уж значит осень… – вдруг промолвила Евгенья и замолкла.
Мы въехали в лес, разговоры затихли и почти не возобновлялись до самой мельницы. Но вот и мельница перед нами; лошади пошли по плотине; направо открывался вид на реку широко-широко разлившуюся по лугу и почти до средины поросшую камышом; налево стояли сараи с снастями, а за ними рос, в низинке, олешняк, между которым пробиралась чуть заметная лента реки. Было шумно, весело. Мы остановились у дверей мельницы; Иван Александрович и Евгенья начали носить мешки, а я подошел к толпе мужичков, которые, собравшись у своих подвод, о чем-то громко и живо разговаривали.
– Ты не слыхал, как у нас земского-то хотели с мосту спустить? – говорил низенький коренастый мужичок, дергая за рукав соседа.
– Нет, не слыхал; а разве хотели?
– Хотели, да уж видно Бог его спас, – не проехал он эвтим самым местом-то.
– За что же хотели-то?
– Да за все уж, – солон он нам пришелся…
– Стоят они того – эти земские, – вступил в разговор третий мужичок, – уж больно горды некстати, – шапки им не снимешь и сейчас тебя на трои сутки под арест… Уж это крапивное семя! То ли дело духовенство: поклонишься ему – хорошо, не поклонишься – тоже не велика беда – ругаться да под арест не станет.
Я было подошел поближе послушать этот интересный разговор, но пора было ехать, а потому, отойдя от мужичков, сел я на дроги и быстро полетел по плотине в гору… Когда я поднялся на гору и, миновав деревню, выехал в открытое, чистое поле, чем-то чудным пахнуло на меня – я встал на дроги и устремил взор в даль, в очаровательную даль. Небо было чисто безоблачно; над горизонтом тихо поднималось солнце; под его лучами ярко горела и переливалась в разные цвета покрывшая полевую травку роса; в низинах еще белел туман; сквозь его седую мглу чернели леса, кое-где испещренные пожелтевшими березками; а за ними стояло село с белой церковью, чудно блестевшею на солнце. Воздух был свежий, чистый; лошадь моя неслась полем, как стрела, – и от этой быстрой езды какая-то особенная бодрость наполняла мою душу; сердце мое радостно билось, я весь дрожал, я чувствовал какую-то особенную радость, я блаженствовал… Но вот поле уже за мною, начался лес, чудный вид скрылся, я сел, остановил лошадь и предался самым прозаическим думам. Прощай, поэзия, прощай, чудный миг оживления!..
Лен мнут
Лен начинают мять обыкновенно с полночи, а потому накануне мы рано отужинали, и я, ложась спать, подумал, что не худо бы было мне посмотреть на эту работу, но тотчас же сообразил, что в полночь мне не подняться с постели, а потому отогнал от себя это желание и крепко заснул. Сверх чаяния проснулся я рано-прерано; еще было совсем темно, когда я, раскрывши глаза, лежал на постели и прислушивался к звукам, долетавшим до меня из кухни. «Надо встать,» – подумал я и, тотчас же поднявшись оделся, а потом взошел в кухню. Там мама что-то делала у печки… – «Что вы делаете?» – спросил я ее. – «Да вот печь истопила… Ты бы сходил за бабами да сказал им, чтобы шли чай пить…» Я поскорей надел на себя пальто и вышел на улицу… Было темно, страшно темно; сквозь глубокий сумрак ночи чуть-чуть виднелась наша церковь и некоторые сельские дома; ни одной звезды не блестело на небесном своде; угрюмые черные тучи тихо ползли по нему, и из них, как из сита, падал на землю мелкий-мелкий дождик. В воздухе было и сыро и холодно; я плотней закутался полами своего пальто и шибко пошел мимо двора в огуменник, к овину. Когда я прошел строения и вышел на чистое место, черная осенняя ночь в своей мрачной одежде вся предстала предо мною. Ничего не видно было кругом; густая мгла прикрыла собой все предметы, только внизу, у реки, в нашем овине, как звезда, блестел огонек, да в соседней деревне перемигивался с ним другой, то скрываясь за березками, то появляясь из-за них во всем своем блеске. Кругом было тихо, спокойно – и одни только шаги мои нарушали эту тишь. Я шел, все ближе и ближе подвигаясь к овину, огонь все ярче разгорался передо мною, вот уж я стал замечать подле него какие-то фигуры… Началась ладонь… шаги мои звучно раздались в темноте; кто-то вышел из ворот овина и стал пристально присматриваться, это была наша прежняя служанка Катерина, которая вместе с другими женщинами мяла лен. – «Вон это кто, – весело проговорила она, узнав меня в темноте, – а я давно уж шаги слышу, только в темке-то ничего не разберешь!» Я вместе с нею взошел в овин, там висел на веревке, перекинутой через переклад, большой, новый фонарь, в котором горела свеча; довольно сильный свет ее ярко освещал голые стены овина и шесть мялок, поставленных рядами по правой и по левой стороне ладони, возле которых чуть-чуть белели груды омялья и пачки измятого льна. Здесь было шумно и весело: шесть женщин, разговаривая друг с другом, то и дело постукивали мялками; работа шла быстро, я, подавши женщинам «Бог – помочь» и передав им приказание мамаши, засмотрелся на этот труд. Как ловко, как искусно разделялись на половину эти небольшие, почерневшие от дыму горсти льна, как быстро подсовывались они под мялку и потом переминались, очищались от грубой черной коры и выходили белыми, мягкими, волокнистыми. Но пора было уж идти чай пить; сняв фонарь, я вместе с работницами – женщинами вышел из овина и побрел, под мрачным пологом ночи опять домой, думая о тяжелой, трудовой крестьянской жизни.
1 Первая статья об Александре Михайловиче Державине была написана в 1989 году, см. [Ригин 1989], в последнее время написано несколько статей, в которых представлена его научная и литературная деятельность. См. недавние работы: [Державина 2016; Ярославль, 2018]. Издан и его научный труд, посвященный исследованию Четиих миней святителя Димитрия Ростовского [Державин 2006; 2008; 2012а; 2018].
2 Небольшое село Большесельского района Ярославской области, некогда центр относительно большого прихода, сейчас – жилище дачников. Церковь, которая не закрывалась весь советский период, сейчас закрыта. Стоящее возле нее здание народного училища пришло в плачевное состояние. Все, кроме дачных участков носит на себе следы заброшенности и запустения.
3 Мне, к сожалению, неизвестно, были ли подобные журналы в других семьях. Скорее всего, появление семейного журнала не исключительная заслуга только нашей семьи.
4 Константин Михайлович Ярославский, протоиерей соборной церкви угличского Богоявленского монастыря, был известен еще и как краевед (автор брошюры об истории церкви села Никольского на Молокше), сотрудник Музея Древностей (с 1919 года), член Ярославской Губернской Ученой Архивной комиссии, чьи статьи не раз публиковались в Ярославских Епархиальных Ведомостях. О нем немного написано в предисловии к [Ярославский 2001].
5 За удальство в шутку его звали «Гришка Отрепьев». Сын же его Василий носил фамилию Воскресенский.
6 Ружная церковь, без земли, на руге [Даль IV, 108]. Руга – выплаты духовенству, выдаваемые обычно из государственной казны или из собственных средств крупного землевладельца. Обычно это были бедные церкви.
7 Значительную, можно сказать, основную часть семьи составляли священнослужители, но были также чиновники, врачи, преподаватели и даже военные.
8 Это сведения А.М. Державина, тогда как его дядя, о. Николай Захарович Державин писал, что он был священником села Старая Пыхань, которое сейчас, судя по современным картам, уже не существует.
9 Далее автор приводит строки семинарской песни в подтверждение сказанного:
«Сколь блаженны те народы,
Коих предки и их роды
Не ведали наук
Жили дома, забавлялись,
На отчизну любовались,
Не знали наших мук…»
10 «Из этого старого классического времени в наше школьное время рассказывался такой смешной анекдот. Мальчик-школьник пришел к учителю и жаловался на своего товарища так: «Nos катамус на льду, caput mihi проломил, ego плак, плак, sangvis кап, кап, кап».
11 Обе эти попытки были неудачны. Однако позднее А.М.Державин окончил Киевскую духовную академию.
12 Это произошло по той причине, что он не уступил дорогу и вступил в потасовку с проезжавшим поручиком. «В одну глубоко снежную зиму ехал он на своей лошадке в дровнях по узкой проселочной дороге и встретился с повозкой какого-то ротного командира. «Эй ты, поп, сворачивай», — закричал ему командир. Отец, жалея свою слабую лошадь, и не зная, как поступить, медлил исполнить требование командира. Тогда последний выскочил из повозки и ударил отца нагайкой. Загорелось сердце у родителя и он, нужно думать, не остался в долгу у своего обидчика».
13 Как кажется, речь идет об общей трапезе, за которую женщин не приглашали.
14 Один брат получил фамилию Приоров, тогда как другие остались Топорскими.
15 Очерк написан отцом Лидии Константиновны – Константином Николаевичем Приоровым.
16 В краеведческом музее Большого села есть старый рисунок села Никольского. На нем оно выглядит довольно большим, опрятным, полным сил.
17 «По устному преданию, в конце XVII века (на север от дер. Березина, близ дороги, проходящей отсюда к селу Васильевскому в Юхти, в районе сего прихода), на большом камне найдена была св. икона святителя Тихона еп. Амафунтского чудотворца. С тех пор установился обычай праздновать каждогодно 16 июня святителю Тихону, во имя которого впоследствии (1795 г.) устроен был в храме особый придел» [Ярославский 2001: 15]. Там же можно прочесть более подробную историю, связанную с обретением иконы и ее описание.
18 Родственников Ф.И. Тютчева. Брат отца Лидии Константиновны, Дмитрий Николаевич Приоров, «гостя во время летних каникул в селе Знаменском, познакомился с местными помещиками Тютчевыми, которые пригласили его заниматься в Петербурге с их племянником, только что поступившим в гимназию. Знакомство с образованными и развитыми людьми – Николаем Николаевичем и Сергеем Николаевичем Тютчевыми сильно повлияло на молодого студента: по окончании курса в Петербургском Университете он пожелал продолжить свое образование в заграничных университетах».
19 «На высоком берегу Кадки, где река делает угол, расположено село Знаменское — родовое имение помещика Александра Алексеевича Тютчева, родственника известного русского поэта Фёдора Ивановича Тютчева. Двухэтажный дом с большим балконом в сторону Кадки стоял на высоком холме. Перед ним был разбит большой цветник. Направо — белокаменная церковь, налево — начальная школа, позади сад и большой парк. За изгибом Кадки была видна водяная мельница, а дальше на другом берегу шли крестьянские поля, деревни, березовые рощи, а на горизонте темнел еловый лес…» (Текст взят с сайта https://vk.com/topic-45959790_27700143. Видимо, это цитата, так как отрывок взят в кавычки, однако автор его там не указан).
20 Автор – Е. П. Борисоглебский, видимо, знакомый издателей журнала. Под названием «Путевые записки» они помещены в 1–3 номерах второго тома журнала.
21 Разрушена и затоплена в 1940-е годы при формировании Рыбинского водохранилища.
22 Основан он был в XVII в. монахом Псково-Печерского монастыря Дорофеем.
23 В нем провел свои последние годы в качестве настоятеля архим. Игнатий (Брянчанинов).
24 Вот воспоминания о разрушении монастыря, записанные очевидцем этих событий Антониной Комаровой: «Прежде чем принять отдыхающих, местные власти распорядились взорвать все храмы, разобрать кирпичные стены и отдельные здания на кирпичи. На моих глазах, заложив взрывчатку, взорвали церковь святителя Николая и дивной красоты храм Иверской Божией Матери, построенный святителем Игнатием. От первого взрыва храм только «застонал», но остался стоять, после второго – пал, «посадив» свой купол (в виде митры с изображением 12-и образов Пресвятой Богородицы) в центр высокой горы останков-развалин. Этот купол простоял несколько лет, удивляя своей необычностью». (Процитировано с сайта http://babayki.orthodoxy.ru/komarova.html). В 1998 г. в монастыре начала восстанавливаться монашеская жизнь, однако он лишен своей былой красоты.
25 Село находится недалеко от Ярославля, сейчас там открыт музей В.Терешковой.
26 Не удалось выяснить ее адреса.
27 Турецкое слово, означающее ‘полицейский солдат, или сторож при посольстве’.
28 В этом доме останавливался апостол Петр, где его посетило видение. Об этом же пишет на страницах своего «Хожения» игумен Даниил [см. Хожение; 89]. Однако там же он пишет, что на месте дома Симона – кожевника «ныне церковь создана во имя святого Петра».
29 Игумен Даниил пишет: «Чудесна эта башня, из крупного камня сделана, из отборного камня … Трудна она для взятия и главенствует над всем тем городом; и охраняют ее очень и не дают никому входить в нее просто так» [Хожение; 35].
30 Это описание обширное, занимает несколько страниц текста. Интересно его также сравнить с данным игуменом Даниилом в своем «Хожении» [26–30].
31 Другое описание дает игумен Даниил [Хожение: 47].
32 Собрание стихотворных произведений А.М. Державина вышло в 2012 году [Державин 2012б]. Там помещено много стихотворений, некоторые из которых встречаем и на страницах журнала.
33 Кстати, в этих небольших заметках проявляются черты, характерные для ярославского народного говора: это отдельные слова, касающиеся крестьянского быта (переклад, омелье, огуменник) и характерное частое употребление –то после слов (в рассказе «На мельницу» записан разговор с крестьянкой).
Источник: Русское Воскресение
Фото: pravoslavie.ru
