Нежелательные процессы в русском языке.
Когда-то мы уже задавались вопросом: что происходит с русским языком, анализировали его современное состояние, говорили и писали о необходимости государственного регулирования и т. д. И задавались, и писали об этом не один раз, поскольку наблюдали весьма нежелательные процессы, в нём происходящие, как-то:
1) тенденция к сокращённости речи;
2) наличие грубой и разговорно-просторечной лексики;
3) обилие жаргонизмов;
4) употребление сленга;
5) появление специфического и несвойственного русскому языку сниженного «душка»;
6) использование ненормативных, бранных и матерных слов и выражений;
7) чрезмерное обилие аббревиатур;
8) злоупотребление заимствованиями.
Наконец, и вовсе страшное явление, как прямое следствие языковой запущенности – а) уменьшение словарного запаса; б) неумение сформулировать мысль его носителями; в) неспособность построить предложение; г) отсутствие логики и др.
Самое удивительное, что все эти процессы многие пытаются объяснить объективностью происходящих в обществе изменений. Такова, дескать, современная жизнь, новая реальность, это наша плата за глобализацию и процесс интеграции в мировое сообщество. Но рассмотрим подробнее эти явления. К тому же, как показали события последнего времени, глобализация – далеко не всегда благо. Как не наоборот. Она не просто стирает все грани и различия, она уничтожает индивидуальность. То же и с языком, он не просто беднеет, хиреет и блёкнет, он становится аморфным, утрачивает свою яркость и образность, перестаёт быть певучим и мелодичным. Наконец, он теряет свою содержательную сторону и превращается в формальный набор звуков, от которого и до мычания недалеко.
«Гы-гы»... Странная тенденция к сокращённости речи
Итак, мы говорим о наметившейся тенденции к сокращённости речи. Что значит сокращённость речи? Безусловно, это отражение современного ритма жизни, человек торопится, у него много дел, он стремится всё успеть. Технологические возможности сегодняшнего дня таковы, что в один день он может побывать в двух-трёх городах; у него конференции, встречи, симпозиумы, презентации, вебинары, референдумы, веб-форумы, мастер-классы, брифинги, конгрессы, кастинги, дебаты, саммиты, телемосты и прочее, и прочее. Он, как говорится, живёт в ритме нон-стоп. К тому же, он пользуется современным средствами связи – интернетом, смартфоном, многочисленными соцсетями, что позволяет ему одновременно вести беседу с целой группой людей и постоянно находиться с ними на связи. Как же ему всё успеть? Ему не хватает времени, поэтому он и прибегает к сокращениям в речи, в телефонной беседе, смартфонной переписке, и ничего страшного, дескать, в этом нет.
Но это не страшно с точки зрения обывателя; во-первых, часто спешка современного человека – ничего более, как прикрытие его малополезной, а то и пустой деятельности или даже праздности; создание видимости того, что он занят; обычная демонстративная суета, за которой никаких серьёзных дел может и не быть. В конце концов, давно сказано: торопись медленно (festina lente). Такого человека можно назвать кипучим бездельником. А все эти многочасовые телефонные разговоры как раз и создают видимость его загруженности и деловитости.
В последнее время от многих можно слышать, что им «катастрофически не хватает времени», именно эту формулировку часто повторяют кипучие бездельники. Кто занят делом, тот об этом речь не ведёт и ему времени всегда хватает, поскольку он правильно его распределяет, умеет сосредоточиться на главном и делает всё быстро и чётко. На эту тему есть старая мудрость: говорят, когда Бог создавал время, он создал его достаточно.
Во-вторых, всё великое создаётся в тишине, без лишней шумихи и помпезности – это тоже давно известно.
В-третьих, если бы наши многомудрые предки днями и ночами были заняты разговорами, организацией «саммитов» и прочей безделицей, мы бы не имели того, что имеем – великие достижения науки и культуры, собственно, то, чем пользуемся по сей день, иногда даже не задумываясь об их ценности.
Язык – ценность величайшая, доставшаяся нам в наследство от предков, содержащая знаки и коды, часто не распознанные нами до сих пор. Многое нам ещё предстоит понять и открыть. Мы даже до сих пор не знаем о подлинном влиянии речи на человека и общество, и только подбираемся к этому, хотя уже вовсю пишут о нейролингвистическом программировании и даже используют его в различных сферах. Если это так, получается, что речь может служить серьёзным средством воздействия, а то и настоящим оружием в чьих-то умелых руках.
В-четвёртых, и это самое главное, мы считаем, что нет никакой необходимости сокращать слова даже в смартфонной переписке, вполне можно обходиться привычными и общеупотребительными словами: человек, а не чел; хорошо, а не хор; нормально, а не норм; одноклассники, а не дноклы; магазин, а не магаз; компьютер, а не комп; смешно, а не гы-гы, ведь эти челы, к сожалению, давно уже перешли в устную разговорную речь. Может быть, будучи непродуктивными словесными моделями, эти сокращения и не приживутся в русском языке, быстро уйдут из него и останутся только как приметы первой четверти XXI века, но к чему его засорять никчёмными, маловразумительными и не несущими никакого дополнительного смысла куцыми новообразованиями?
Конечно, мы должны признать, что реальность, в том числе и языковая, меняется на глазах. «Новой формой существования разговорной речи стали электронные жанры, которые мы можем наблюдать в интернете, это так называемые чаты, конференции, форумы. Общение людей в этих жанрах (мы можем говорить именно о новых разговорных жанрах) живое, эмоциональное, раскрепощённое и происходящее в масштабах реального времени, если говорить о чатах.
Ещё одна современная форма разговорной речи – SMS и MMS-сообщения по мобильному телефону. Причём, эта форма уже имеет свои устойчивые признаки – необычайная лаконичность, употребление сокращений, аббревиатур, особой, специфической лексики, а также использование рисунков. Таким образом, мы наблюдаем совмещение современного звукобуквенного письма и письма пиктографического» [2].
Страшновато становится от подобного совмещения, ведь любому филологу первокурснику известно, что пиктография использовалась в очень и очень далёкие от нас безписьменные времена, что говорит о низком уровне развития человечества. Хотя где-то пиктография уместна и необходима даже в сегодняшнем развитом обществе, например, в виде дорожных знаков, понятных человеку любой национальности и культуры. Или символов компьютерной клавиатуры, значков-иконок, смайликов, международных символов опасности (радиация, яд), понятным всем без перевода.
Но всё же задумаемся: не является ли это началом конца и приговором всеобщей грамотности? Не станут ли эти примитивные значки и «иконки» заменой высокоорганизованной речи?
Может быть, всё обстоит не так уж плохо, мы сгущаем краски, и в смайликах нет ничего дурного? Но оглянемся окрест, вслушаемся в речь наших современников. Разве не становится страшно, когда ваш собеседник вместо нормальной реакции в разговоре вдруг произносит «гы-гы», обозначая таким образом смех? Он-то шутит, но нам почему-то уже давно не до шуток.
О приблатнённом душке
Поразительное явление: ещё совсем недавно мы беспокоились о том, что следует очень осторожно, корректно использовать в письменной речи разговорную лексику, тщательно взвешивая каждое слово и учитывая принцип уместности. Мы отмечали, что грань между художественностью и банальностью и, тем более, речевой сниженностью весьма тонка и условна, а сегодня мы чуть ли не ежедневно слышим грубую, жаргонную и ненормативную лексику с телевизионных экранов и радуемся, когда её хотя бы «запикивают» (и то – далеко не всегда). И всякий раз от этих словечек вы вздрагиваете, как от пощёчины. А может, это и есть пощёчина – «общественному вкусу»? Или того хуже – удар под дых?
В театре и кино это явление ещё более частое, иные актёры не стесняются произносить подобные слова, а порой и бравируют своим «умением», усматривая в этом некую пикантность или «интеллигентский» шарм, на самом деле же опускаясь до уровня подворотни, где во все времена собиралась далеко не лучшая публика. И хотя подворотня давно перестала быть местом сбора и «тусовок», тем не менее суть явления осталась прежней. Это маргинализация языка, крен в сторону социального дна. Право, сложно сегодня даже в научной статье обойтись без публицистических ноток, но деградация далеко и широко шагнула в нашу жизнь.
В советские время грубую, жаргонную, ненормативную лексику в официальных источниках употреблять было строжайше запрещено; собственно, это даже не обсуждалось, поскольку просто не допускалось благословенной цензурой (да, да, именно благословенной). Её пытались искоренить даже на обывательском уровне, и это давало свои плоды. Любой взрослый человек мог сделать замечание проходившим мимо юнцам, если те вдруг начинали сквернословить. И юнцы «прижимали уши», не смея перечить.
Более того, в мужском обществе часто можно было услышать предостережение не ругаться, если рядом находились женщины и дети. Вдумаемся: женщины и дети – как пример высочайшей чистоты. Все ли современные дамочки могут ему соответствовать, если сами «поливают» почём зря.
Но скажите на милость, почему эта низкая лексика, испокон веков называемая сквернословием, ворвалась в нашу жизнь так напористо и нагло, почему мы должны слышать её, опять же, с телеэкрана и почему никто не поставит этому заслон?
Особенно это страшно для молодёжи, которую приучают к мнимой раскрепощённости, вседозволенности, отсутствию какого-либо порога стыдливости. Включите канал ТНТ или СТС, и вы погрузитесь в пучину безкультурья. На вас обрушится лавина этой речи с душком, с использованием жаргонизмов, отвратительных словечек, юмором ниже пояса и омерзительных шуток, пропагандирующих извращённо-однополые отношения. Например, в передаче «Однажды в России», которую часто тошно смотреть. И если бы только тошно, но ведь ещё и оскорбительно, поскольку разыгрываемые актёрами сцены далеко не безобидны. И кстати, почему здесь используется слово «Россия»? Попробуйте сейчас зарегистрировать организацию с использованием слова «Россия» или «Российский», как бы не так. И как жаль, что в этих инсценировках задействованы талантливые люди. Понятно, что они за своё лицедейство получают деньги. Но ведь не ценой же разрушения! На НТВ недавно госпожа Милявская, обращаясь к оппоненту из жюри, на всю страну выпалила слово, значение которого «испражняться».
У нас любят цитировать Ф. Раневскую, приводя её, хотя и остроумные, но часто весьма сомнительные высказывания. Рассказывают, как однажды она возмутилась требованию не говорить грубого слова: «Ж... есть, а слова нет», и этот псевдоафоризм ныне возводят в некую высокую мудрость, умную остроту, хотя эта дама с подобными высказываниями, на наш взгляд, может быть популярна лишь в определённых кругах; в тех самых, разгульно-либеральных, с придыханием относящихся к западу.
Только представьте, чтобы актёры времён А. П. Чехова пуляли на сцене жаргонными и приблатнёнными словечками. Современные же не только не гнушаются, но ещё и с удовольствием напевают пошлые, мелкотравчатые песенки своего собрата В. С. Высоцкого, переполненные стилистически сниженной лексикой, вульгаризмами из речи всё тех же маргиналов.
Злостные сорняки заимствований
Сколько уже было говорено на тему заимствований! Сколько было предостережений от великих мастеров слова! Но, кажется, не только ничего не поменялось к лучшему, но становится всё хуже и хуже. Мы – о загромождении речи иноязычной лексикой, в основном, американизмами. Откройте глаза, оглянитесь окрест, включите телевизор, загляните в ютюб – везде и отовсюду несётся лавиной: нам обещают кэшбек, советуют совершить шоппинг, твердят о гиалуроновой кислоте, мицеллярной воде, маст-хавах, лайвхаках, дилерах, мемах, фриках, трендах, брендах, боди, худи, бини... Что это всё?
Кажется, мы едва привыкли к гламуру, дресс-коду, консенсусу, промоутерам, рэбрендингу, апгрейду, но на нас сыплются и сыплются: смартмоб, флешмоб, рэп-баттл, шатдаун, пати, хаб, хайп, мисселинг, хипстеры, коуч...
Дошло до того, что содержание теперь не содержание, а контент, краткое содержание – синопсис, учитель – коучер; направление – тренд, ключевое слово – хештег и т. д.
Употребление, а вернее злоупотребление заимствованиями становится в наши дни страшным явлением, особенно это касается иноязычных неологизмов. Как сорняки лезут они на хорошо удобренной почве.
Вроде бы нет ничего страшного в том, что в языке постоянно появляются новые слова, это процесс естественный, порождаемый самой реальностью: возникает новое явление – возникает и обозначающее его слово. Как писал В. А. Богородицкий: «...прогресс языка тесно связан с прогрессом цивилизации, так как появление у человека новых идей и понятий неизменно сопровождается появлением новых слов и выражений, которые, несмотря на исчезновение обозначаемых ими предметов или понятий, остаются в языке, приспособившись для передачи других, сходных с последними и наступающими их место явлений» [4, с. 401].
Но одно дело, если таким новообразованием становится русское слово, рождённое от исконного, понятного нам по смыслу и продуктивного корня, в этом случае оно не стоит особняком в языке, оно тут же обрастает огромным количеством родственных слов и образуют семантическую парадигму, то есть своеобразный родственный куст. И даже будучи новым, это слово узнаваемо нами и не вызывает отторжения.
Заимствованные же слова такой парадигмы (семьи родственных слов) не образуют, они так и стоят особняком, потому что чужеродны. Таких случаев великое множество, попробуйте образовать новые слова от боди, худи, бини и им подобных.
Зато всем памятен классический пример с русским словом «спутник» в значении «космический аппарат», появившимся в 1957 году, оно без изменений вошло о многие языки. В то время это был неологизм, завоевавший весь мир, поскольку новое модное слово было связано с технологическим прорывом и позитивным образом нашей страны в глазах мирового сообщества.
Другое дело – современная эпоха – время почти открытого противостояния Востока и Запада, когда Русский Мир (читай – весь славянский) терпит со стороны западной цивилизации сильнейший прессинг. Образ России и всего русского дискредитируется, принижается, уничижается; русский язык ущемляется в правах; бывшие союзные республики, не имевшие своего алфавита и пользующиеся кириллицей, стали переходить на латиницу; всё большее распространение получает язык английский.
Это же касается и научной терминологии. Российским учёным хорошо известно, что вместо простых и понятных терминов вводятся иноязычные. Сначала – ненавязчиво, потом – всё более часто, а затем – уже как единственно возможные, например, вместо слова речь – дискурс, вместо повествования – наррация, а обыкновенный рассказчик – уже не рассказчик, а нарратор.
Оппоненты утверждают, что так принято в научном мире, но вспомним отцов науки, призывающих к чистоте слога и незамутнённости речи. Порой доходит до абсурда. Что, например, происходит в литературоведении? Для наглядности приведём пример из авторского словаря «Художественные средства...», где рассматриваются изобразительно-выразительные средства языка и стилистические фигуры речи.
***
«Приведём примеры: если лет десять или пятнадцать назад мы вели речь о такой стилистической фигуре как бессоюзие, теперь же в словарях всё чаще встречается другое его название – тяжеловесное, неудобное для произношения слово асиндетон, а привычный термин многосоюзие звучит как полисиндетон. Та же история и с термином вставка, который почти не требует объяснения или особенного запоминания, однако другое его название звучит как парентеза, ничего нового не вносящее, никакого дополнительного или уточняющего смысла. Тогда зачем он нужен?
Мало того, появилось ещё одно нежелательное явление, когда одно и то же понятие разными учёными (видимо, усердствующих в стремлении к научной новизне) называется по-разному, в силу чего возникает невероятная терминологическая путаница.
Эта ситуация дошла уже до абсурда. Подобная история произошла, например, с термином стык, обозначающим стилистическую фигуру речи, повторение слова или словосочетания в конце одного стиха и в начале следующего («Опять сошлись. Для ласк и слёз, / Для ласк и слёз – увы, не скрытых». В. Ф. Ходасевич). Этот термин, будучи простым и понятным, помнится ещё со времён учёбы в университете (стихи, слова смыкаются, соединяются); иногда его называют ещё подхватом, что тоже вполне понятно: заканчивается один стих каким-то словом (словосочетанием), и им же начинается следующий стих, словно подхватывая первый («Позволь же, о родина мать, в сырое, пустое раздолье, / В раздолье твоё прорыдать». А. Белый).
Однако теперь словари всё чаще предпочитают этому простому и понятному термину другой – анадиплозис или анадиплосис, но и это ещё не всё. Есть учёные, которые предпочитают называть стык эпаналепсисом. Мало того, есть ещё одно слово для замещения термина стык другим словом – эпанастрофа. И наконец, его называют акромонограммой, правда, это стихотворение, в котором конечный слог, слово или рифма каждого стиха повторяется в начале следующего стиха.
Таким образом, термин стык (подхват) в общей сложности имеет шесть (!) вариантов названий. Но насколько это целесообразно? И где в данном случае столь любезная сердцу иных ревнителей экономия времени и языковых средств?
Подобная несуразица не просто вносит путаницу, она затрудняет запоминание труднопроизносимых названий. Попробуйте для примера доступно и внятно объяснить студенту, что силлепсис – это частный случай зевгмы. Или что апосиопеза – это то же самое, что и умолчание, а также недоговаривание, удержание, апозиопея» [2].
***
Давно известно, что употребление без надобности новомодных слов и непонятных терминов есть признак ученичества, а не зрелости мысли. А. И. Герцен писал по этому поводу: «В этом-то и состоит вся задачи педагогии – сделать науку до того понятной и усвоенной, чтоб заставить её говорить простым, обыкновенным языком. Трудных наук нет, есть только трудные изложения». И далее добавлял: «По мере того как мы из учеников переходим к действительному знанию, стропилы и подмостки становятся противны – мы ищем простоты» [1, с. 167].
Известно также и то, что использование иноязычной терминологии придаёт сочинениям наукообразие, но это заблуждение или обман, потому что за хитрыми словосплетениями часто скрывается бедность мысли, которую необходимо замаскировать, а сложнопроизносимые и редкие термины как раз тому и способствуют.
Мы вовсе не намерены отказываться от иностранных удобных и привычных терминов. Это было бы так же неразумно, как в своё время была неразумной замена иностранного слова калоши русским словом мокроступы. К тому же, как мы помним, И. И. Срезневский когда-то точно сказал: «Связи с другими народами облегчают заимствования чужих слов, и чужие слова становятся тем необходимее, чем сильнее эти связи» [4, с. 140].
Таким образом, повторяем, мы далеки от языкового пуризма, надменного игнорирования некоторых заимствований и замены их русскими словами, которые в отдельных случаях могут быть неудобны, как те же мокроступы (хотя, чем, собственно, плохи мокроступы?). В последнее время нам почему-то очень нравится это слово – ясное, простое и понятное. Кстати, и сами мокроступы – удобные и необходимые в условиях осенней непогоды.
Помним мы и замечательные слова Михаила Андреевича Тулова: «Как цивилизация обобщает народы, так и мысль постепенно уничтожает в языках формы, бывшие выражением индивидуальности национального воззрения, и подчиняет язык взгляду общечеловеческой логики» [4, с. 164]. Безусловно, русский язык так же, как и все другие, находится в русле этой общечеловеческой (планетарной) логики, и в этом нет ничего опасного или ужасного, способствующего его угасанию. Это естественное и закономерное развитие общества. Но мы – за разумность, целесообразность и меру. Мы – за чистоту русского языка и древние неписаные и писаные правила, которым он подчиняется.
В чём опасность языковой деградации?
Нам можно возразить, дескать, к чему такое беспокойство о языке? Уже сколько десятилетий говорят о его умирании, а он всё живёт. Да у него иммунитет многовековой, он любое слово создаст, окружит его флексиями (окончаниями), обзаведётся семьёй родственных слов, а если воспримет, то освоит, ассимилирует (уподобит), подчистит, отсеет всё лишнее и оставит только лучшее, целесообразное. Так-то оно так. И язык, конечно, живёт, но попустительствовать дурным влияниям нельзя.
Нам говорят: но разве кому-то будет хуже оттого, что будут использоваться сокращения? Разве языку это повредит? В том-то и дело, что повредит, и ещё как! Это вообще опасное явление! Сначала человек перейдёт на язык сокращений, потом – на язык звуков, полумычаний и, наконец, на язык жестов. Кем же он станет и будет ли он иметь право называться человеком? Ну, это вы утрируете, – воскликнет кто-то. Отнюдь нет, господа-товарищи, деградация – процесс, запускаемый очень быстро. Это вверх идти трудно, а катиться вниз усилий не требуется.
Но если некоторые сокращения ещё как-то можно объяснить (врио – так врио, хотя попробуйте объяснить иностранцу, что это – сотрудник, временно исполняющий обязанности; значит, слово требуется зафиксировать в словарях), то с другими тенденциями мириться уже никак нельзя. Ещё более ужасающий уровень языковой деградации связан с использованием в речи жаргонизмов, арготизмов, ненормативной лексики, неоправданных заимствований.
Никто не спорит с тем, что язык – это базовая ценность, кто же будет сознательно покушаться на то, что является таковым и лежит в основании? Только психически нездоровый человек. Так вот нам кажется, что общество уже дошло до состояния, что впору говорить о его психическом надломе и психическом кризисе как части всеобщего, глобального всепланетного цивилизационного кризиса. Получается, мы рубим сук, на котором сидим.
Мы – писатели, филологи, историки, культурологи, журналисты и другие специалисты бьём тревогу, возмущаемся сложившейся ситуацией, пишем, говорим, высказываем свои опасения, потому что нам не безразлична судьба родного языка. Мы переживаем за судьбу русского языка, потому что беспокоимся о будущем национальной культуры и Отечества в целом. То, что происходит с русским языком, процесс деградации, упадка, разрушения набирает обороты, нарастает с каждым днём. А между тем всё остаётся на прежнем уровне, мы лишь констатируем происходящее, но этого уже мало, нужны решительные действия, и эта статья, возможно, клич к родственным душам.
Языковая деградация – часть общекультурной деградации человека и её непосредственное отражение. Никакая объективная реальность и интеграция в мировое сообщество не оправдают тот упадок языковой культуры, который мы наблюдаем ныне. Учащиеся всё чаще не могут грамотно составить предложение, сформулировать мысль, создать текст в соответствии с логикой. Так что же нас ждёт?
В заключение – небольшие примеры из современной речи, взятой из интернета:
«У вас ещё нет селфи рядом с корзиной, доверху наполненной маслятами и подосиновиками? Тогда скорее в лес – надо быть в тренде! Однако мало просто собрать грибы и сфотографироваться с ними, потом нужно их ещё переработать и сохранить. В этом обзоре мы собрали несколько бытовых девайсов, которые помогут решить эти задачи».
«Почему стоит купить: ещё один маст-хэв любой зимы – уютное мягкое худи. Под него можно надевать любимую футболку (или тёплое боди...)».
Селфи, тренд, девайс, маст-хав, хайп, хаб, боди, худи... Господи, где мы? И кто мы? Как говорил Ф. М. Достоевский, умные или ещё какие?
Литература
1. Герцен А. И. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 6. – Москва: Правда, 1975. – 400 с.
2. Рыжкова-Гришина Л. В., Гришина Е. Н. Художественные средства. Изобразительно-выразительные средства языка и стилистические фигуры речи: Словарь. – Москва: Флинта, 2015. – 337 с. [Электронный ресурс]. URL: http://www.litres.ru/e-n-grishina/lubov-ryzhkova-grishina/hudozhestvennye-sredstva-izobrazitelno-vyrazitelnye-sredstva-yazyka-i-stilisticheskie-figury-rechi/ ISBN 978-5-9765-2122-3
3. Рыжкова Л. В. Букварь для взрослых и детей. История русской азбуки. – Санкт-Петербург: Виктория плюс, 2015. – 176 с.
4. Хрестоматия по истории русского языкознания. Сост. Ф. М. Березин. Учеб. пособие для филол. специальностей ун-тов и пед. ин-тов. Изд. 2-е, испр. – Москва: Высш. школа, 1977. – 440 с.
Статья публикуется в сокращении
Любовь Рыжкова (Рыжкова-Гришина Любовь Владимировна) - поэт, прозаик, филолог, член Союза писателей России, лауреат международных и всероссийских научных и литературных конкурсов, кандидат педагогических наук, профессор Российской академии естествознания, автор 500 публикаций, из них 30 — книги, среди которых: поэтические сборники («Сотаинник», «Зарифмованный дворец», «Августейшая ночь», «Зерно Творца», «Мировая Душа», «Начало света»); книги прозы («Хомо скрибенс», «Золотая пыльца»); книги для детей и юношества («Волшебный букварь», «Веселое лукошко», «Колокольчиковый колодец»); монографии и др. научные труды по русскому языку («Развитие речи: система работы», словарь «Художественные средства»); литературоведческие исследования о поэзии Серебряного века, поэтах XX в. — Н. И. Тряпкине, Н. А. Заболоцком, С. Н. Маркове, Н. М. Рубцове («Огненный витязь», «Свеча земли», «В истоках славянской реки»); исторические, публицистические работы («Духовные воители Руси», «Русь легендарная», «Баташевские гвозди», «Промежуточное звено», трилогия «Русская Душа», «Адский уголек», «Свет с Востока», «История русской азбуки»); переводы (со шведского и болгарского); книги для слепых шрифтом Л. Брайля и др.
Источник: Российский писатель
