Батюшка

  Село, расположенное в сотне километров от Мариуполя, уютно примостилось на краю лесочка. За лесом находилась низина, и там – небольшое озеро с пышной растительностью по берегам. Летом здесь купались взрослые и дети, а зимой катались на коньках. Рыбу ловили в любое время года, благо, лещ с карасём не переводились. Отец Иоанн родился и вырос в этих местах, но полюбил их с особой силой, когда после окончания киевской семинарии пришёл служить в местный Никольский храм – сначала дьяконом и через пять лет священником. Он близко узнал свой народ. Ему открылся его характер, скрытый прежде за внешней говорливостью и яркой певучестью. Увидел, насколько тяжела жизнь односельчан, озабоченных огородами, домашним хозяйством, болезнями, детьми и внуками, но умеющими находить время, чтобы прийти на литургию.

Он был благодарен людям и в ответ старался быть хорошим священником. Спешил на первый зов, никому не отказывал в требах и всего лишь один раз проявил строгость: отлучил от причастия пьяницу Гришку, который в кровь излупил свою жену и не только не раскаивался, а и пообещал прямо на исповеди «ещё ей поддать!» В остальных случаях предпочитал подолгу беседовать, вникать в суть проблем, наставлять и утешать людей. Его любили. Любили его матушку и двух сыновей, выросших в бравых черноглазых парней. Теперь им двадцать три и двадцать четыре.

В 2014 году, сразу после государственного переворота, оба сына ушли в ополчение и по сей день воюют на Донбассе. С началом специальной военной операции, предпринятой Россией для борьбы с разгулявшимися, выползшими из щелей нацистами, вступили в действующую армию и теперь участвовали в боях за Мариуполь.

Батюшке шёл сорок девятый. Выглядел он тяжеловато: широколицый, высокий, с брюшком и с окладистой, начинающей седеть бородой. До всех этих страшных событий, вывернувших страну наизнанку, Украина представлялась ему таким вот сказочно красивым селом, ставшим ему родным. Подобных сёл было много, и везде жили люди с такими же проблемами, как и его односельчане. Село олицетворяло собой близость к Богу, ибо всё, что находилось рядом с природой, было одухотворено Его присутствием. Так считал и так ощущал отец Иоанн. В каждом одуванчике, встреченном по пути в храм, в каждом облаке, пролетающем над куполом, в каждой капле дождя отец Иоанн слышал дыхание Бога и душой наслаждался тем, что слышал. В городе всё было не так: множество шума, пестрота уличных вывесок заглушали Божественное присутствие. Отец Иоанн, если приходилось по делам ехать в Мариуполь, стремился побыстрее вернуться в родные пенаты, где всё напоминало о высоком служении Богу.

В селе сохранились три дома с соломенными крышами. Там обитали старики, брошенные своими детьми. Бедолаги едва передвигались от кровати к столу и перестали бывать в храме. К ним отец Иоанн ходил по воскресеньям, чтобы принести просфоры и святую воду. Иногда причащал Христовых Таин и в ответ получал слёзы благодарности. Матушка приносила продукты, соседи стирали бельё. Так и жили – поддерживая и выручая друг друга в трудную минуту.

Всё изменилось с приходом к власти нацистов и начавшимся расколом в церкви. Изменилось и внешне, и внутренне. Вчерашние друзья перестали разговаривать между собой. Село уже не воспринималось как символ одной большой страны. Да и сама страна в считанные дни распалась на регионы, воющие друг против друга – насмерть. Отец Иоанн не знал, где, в какой стороне теперь искать Украину, которую любил.

В церкви на исповеди иногда звучали ужасающие своей неожиданностью слова, полные ненависти по отношению к соседям, к власти и, страшно представить, по отношению к Богу. Отец Иоанн был встревожен. Невозможно вообразить, что подобное могло проецироваться на всю страну. Но так оно и было. Доходили слухи, что бандиты, действовавшие от имени вновь образованной, так называемой Православной церкви Украины, стали нещадно громить и отбирать храмы, ещё вчера принадлежавшие Украинской Православной церкви Московского патриархата, отнимать их у тех, кто поминал в молитвах российского патриарха. Дух враждебности витал в воздухе, стравливая людей, большинство из которых не понимали, что происходит. Многие обращались к отцу Иоанну:

– Батюшка, это как? Антихрист пришёл? Что делать? Может, за вилы браться?

– Молитесь, братья, о мире, об очищении души от злобы. За вилы успеется, – отвечал отец Иоанн, не зная, к кому бы самому обратиться с подобным вопросом. Обратиться было не к кому, только к Богу. И отец Иоанн молился, пытаясь уловить ответ Бога в отблесках заката, в разговорах людей, в собственном ощущении жизни. Ничего хорошего он не слышал. Всё говорило о том, что Господь попустил сделать выбор: остаться ли с Христом или под страхом смерти поддаться расколу. Попустил разобраться в своих душах и вытащить на свет Божий любовь, которая (отец Иоанн это видел), была недостаточной, Христовы заповеди не соблюдались. «Ох, дела наши тяжкие, греховные, – вздыхал отец Иоанн и со страхом смотрел в небо, где к отблескам заката примешивалось пламя пожаров от взрывов.

Что за времена наступили? Даже в селе, где, казалось, не было места ненависти, где все уважали его, даже здесь теперь полыхала вражда. Он ловил на себе взгляды, говорившие ему больше, чем любые слова. Люди по-прежнему ходили на исповедь и причащались, но в том, как некоторые из них смотрели на отца Иоанна, было нечто, что леденило душу страхом. «Господи, помилуй!» – беспрестанно шептал он. Не выпуская чёток из рук, мерил шагами алтарь. «Неужели, из-за сыновей?» – размышлял он и посоветовал матушке, чтобы та была поосторожней в разговорах с прихожанками.

В селе не осталось тех, кто воевал в Великую Отечественную, кто уничтожал изображение свастики и бил фашистов. Ещё недавно таких насчитывалось около сотни. Среди них был дед отца Иоанна. Рядовым дошёл до Берлина. Всю оставшуюся жизнь говорил, что нет ничего страшнее фашизма. Видел сгоревшие дотла деревни, трупы убитых, растерзанных людей и знал наверняка, о чём говорил. Его не стало в две тысячи десятом. Слава Богу, думал отец Иоанн, что не дожил дед до сегодняшних дней. Что бы он сказал, увидев расхаживающих по селу молодчиков со свастикой на рукавах? Отец Иоанн уже встречал таких. Они пока не заходят в храм, но крутятся вокруг, что-то вынюхивают. Прихожане стали реже посещать службу. Где такое видано, чтобы на литургии молилось всего два десятка человек? Но люди верные, те, кто считал раскольников «антихристами».

Взяли его на Страстной неделе. Скорее всего, по доносу. В середине Великого поста отец Иоанн не выдержал и съездил в Луганск. От сыновей давно не было известий. Кто-то позвонил и сообщил, что старший лежит в госпитале – раненый. Вот отец Иоанн и помчался. Обернулся за один день. Объездил госпитали, но сына там не нашёл. А через два дня ранним утром в храм ворвались пять человек в камуфляже, с чёрными платками, скрывающими половину лица, со свастикой на рукавах и дубинками в руках. Ввалились в алтарь, выволокли отца Иоанна, готовившего Святые Дары, и помогавшего ему алтарника на середину церкви. – Стойте здесь! – крикнул один, с устрашающим видом погрозив дубинкой.

Сами же бросились обыскивать храм. Перевернули вверх дном престол, жертвенник, опрокинули священные сосуды, швырнули на пол антиминс, Евангелие, семисвечник и напрестольный крест. Из алтаря потянуло елейным запахом – то разлилось святое миро. Отец Иоанн ожидал, что земля сию минуту же разверзнется и поглотит бандитов. Но она даже не поколебалась. Бандиты продолжали ворошить алтарь, нецензурно ругаясь и раскидывая окурки. Разговаривали на русском, перемежая речь украинскими словами. В храме послышался женский плач.

– Что вы ищете? – спросил отец Иоанн, когда люди в масках выбежали из алтаря и стали срывать со стен иконы, заглядывая на их обратную сторону.

– Где прячешь, гнида москальская, листівки, що отримав від свого сина? Где непотребна литература? Де зберігаєш москальські журнали?

– Да тут всё москальское! Иконы и книги! Всё не наше! Рви, жги русский мусор! – крикнул другой и поднёс огонь зажигалки к пластмассовой стойке с книгами.

Вспыхнуло пламя, запахло дымом. Вздох ужаса пронёсся по храму, поднявшись к куполу, откуда на происходящее смотрел печальный лик Иисуса Христа. Сердце батюшки наполнилось болью: не ведают, что творят сыны Твои, Боже… Женщины, бывшие в храме, сорвали с себя платки и бросились к книжной стойке. Они заглушили пламя и с криком, стеной пошли на бандитов.

– Геть, геть осюда! Креста на вас нет, отступники!

Бандиты остановили женщин тем, что ударили битой отца Иоанна и алтарника. Те как подкошенные упали на пол.

– То же самое будет с вами, коли не угомонитесь, – прорычал самый здоровый из бандитов.

Он замахнулся на женщин, те отшатнулись и с плачем стали подбирать разбросанные повсюду иконы. Отец Иоанн кое-как поднялся на ноги. Ему завязали глаза и под руки поволокли из храма. Посадили в легковую машину, куда-то повезли. Как потом оказалось, в Мариупольское СИЗО. Бросили в комнату, где уже было человек двадцать. Приказали молчать, «не рыпаться» и хорошенько думать над тем, какой власти служить, украинской или российской. Вечером раздали по куску хлеба и дали напиться воды. Задержанные пили по очереди, жадно припадая к кромке ведра.

На следующий день батюшку снова куда-то повезли, теперь уже в крытом грузовике, который сопровождали молодчики с автоматами наперевес. Повязку с глаз сняли. Отец Иоанн смог разглядеть тех, кто сидел рядом. Это были не те, вчерашние, а новые, в основном. Молодые ребята выглядели напуганными. Все молчали. Ехали полдня. Попали под обстрел. Стреляли свои, которые приняли грузовик за ополченский. Осколком убило шофёра. Его тело закинули в грузовик, к пленным, и поехали дальше.

Отец Иоанн впервые так близко видел войну. Убитого накрыли брезентом, который постоянно сползал, обнажая застывшее лицо. Отец Иоанн прочитал молитву об убиенном и перекрестился. Вдруг обнаружилось, что ехавшие рядом ребята, которых трясло от страха, все сплошь верят в Бога, но не знают ни одной молитвы. Глядя на отца Иоанна, они перекрестились.

– Батюшка, – обратился к нему парень, по виду – бомж. – Бог нас не бросит?

– Бог всегда с нами, – с твёрдостью ответил отец Иоанн, – молитесь. Помолимся вместе. Соборная молитва имеет громадную силу, верьте, братья.

– Отец, помолись ты за нас. Хорошенько помолись, а мы тебе поможем – мысленно, – попросил другой, который выглядел не так испуганно, как остальные. – А, ну-ка, орлы, закроем глаза и подумаем о Боге. Пора, пора о Нём подумать. Думали, верно, жизнь проживёте и ни разу не вспомните о Нём? Так вот вам! Он Сам о себе напомнил. Правильно я говорю, батюшка?

– Правильно, Он всегда среди нас. Только не все хотят Его видеть, слышать.

– Как же Его увидеть, когда вокруг такое? Бомбы летят, людей убивают. Как Он выглядит, батюшка? Как бы Его не проспать, коли явится? – робко спросил парень с синяком в пол-лица и каплями крови на куртке.

– Тебя били? – отец Иоанн осторожно дотронулся до синяка.

– Били. Они всех бьют. И вас будут бить. Это фашисты. Так как же, батюшка? Как не проглядеть Бога? Как понять, что Он с нами? Помирать не хочется… Одна надежда на Него…

– Бог – это самое простое, что есть в жизни. Он везде и в каждом. Даже если ты не крещён, в тебе всё равно присутствует Бог. Ты Его порождение, ты никогда не проглядишь, если будешь думать о Нём. Если не думать, то да, можно не заметить. А если думать, обязательно почувствуешь Его присутствие рядом. Он есть любовь. Там, где любовь, там и Бог.

– Тогда я никогда Его не увижу, потому что вокруг только ненависть…

– Молись и увидишь. Своими словами проси Его об избавлении из плена. Проси и подастся.

Парень замолчал. Его худая ссутулившаяся фигура выражала грусть и отчаяние, а в глазах стоял вопрос: как не пропустить появление Бога?

К вечеру приехали в Днепропетровск, или, как его теперь именовали, Днепр. Приказали выгрузиться и бежать к зданию за бетонным забором. Когда оказались внутри, было приказано снова бежать – по длинному коридору. Отец Иоанн запыхался и на секунду остановился. В этот момент из комнаты выпрыгнули трое, затянули его в комнату и начали бить. Молча. Втроём одного. Зверея от собственной жестокости. Когда отец Иоанн уже хрипел и плевался кровью, бить перестали. Отволокли обмякшее тело в камеру и захлопнули дверь.

Сколько отец Иоанн пролежал, он не помнил. Очнулся от того, что кто-то лил на лицо воду. Лил, не давая отвернуться, целясь в рот. Отец Иоанн стал захлёбываться и потерял сознание. Пришёл в себя, почувствовав, что замёрз и что больше, чем боль во всём теле, болел желудок, требуя хоть крошку хлеба. «Господи милостивый! – взмолился отец Иоанн. – Только не уходи, не бросай меня одного с этими … зверьми!» Он попробовал нащупать чётки в кармане рясы. Чёток не было. Тогда он взялся за крест на груди, поцеловал его опухшими, рассечёнными губами и стал молиться. Молился всю ночь и всё утро. О том, что наступило утро, можно было догадаться по звуку шагов за дверью и позвякиванию ключей. Крохотное окно под потолком едва пропускало солнечные лучи.

Дверь открылась. Зашли двое. Один нёс миску с едой, второй держал наготове телефон, чтобы снимать происходящее. У первого рукава ветровки были закатаны так, чтобы виднелись наколки, изображавшие кресты и цепи. На шее при каждом движении головы шевелился выбитый чёрным портрет Бандеры. У того и у другого на рукавах болтались нашивки с трезубцами. Отцу Иоанну кинули тряпку.

– Вытри рожу! – приказал старший по возрасту, тот, что с наколками. – Щас про тебя будем фильму снимать! Главным героем тебя сделаем!

И загоготал во всё горло. Поставил миску на пол, с издёвкой добавил:

– Сначала фильма, потом еда. Ну, пошевеливайся, гнида москальская!

Отец Иоанн вытер лицо, пригладил волосы, поправил крест на груди.

– Теперь слухай сюда. Вот тебе первый дубль. Скажешь на камеру, что несогласный с патриархом Кириллом, что осуждаешь его за то, что не препятствует образованию нашей самостийной церкви. Ну, начинай.

Его помощник наставил на отца Иоанна глазок телефонной камеры.

– Я не могу…, – сиплым голосом произнёс отец Иоанн. – Не могу осуждать своего отца, коим является для меня Патриарх Московский и всея Руси, не могу.

–Та-а-а-ак, не можешь, значит. Ну, мы люди добрые, для твоего спасения ещё два вопросика припасли. Слухай второй раз: скажи своей пастве, чтобы она переходила в Православную церкву Украины, чтобы вставала в наши ряды. Бог-то един. Какая разница, в каком храме молиться? Ну?

– Страшный грех это, – прошептал отец Иоанн. Прошептал так, будто вразумлял малых детей, с любовью и терпением. И сказал громче, видя, что «дети» его не слышат: – Грех это большой, не скажу.

– Эвон оно как! Не скажешь! Смотри, гнида. Остался только один вопрос, третий дубль, так сказать, заключительный. Представь, что обращаешься к нашим беженцам. Попроси именем Бога, чтобы они бежали к нам, в ридну неньку, а не к москалям. Ну, говори!

Отец Иоанн вытер рукавом рясы глаза, из которых сочились слёзы. Вытер бороду, ставшую мокрой.

– Не буду. Дело Божье, куда людям бежать. Господь везде поможет, главное, с молитвой. А потом…

Ему не дали договорить. Ударом свалили с ног, затем подняли. Старший, взбешённый отказом отца Иоанна делать так, как приказано, вывалил содержимое миски ему на голову. Скомандовал:

– За мной!

Отец Иоанн, держась двумя руками за крест на груди, ища в нём поддержку, двинулся вслед за мучителями. Его привели в просторную комнату, надели на голову цинковое ведро. Младший, который до этого момента снимал происходящее на телефон, стал бить по ведру чем-то тяжёлым. «Веслом», – догадался отец Иоанн. Он заметил этот предмет, когда входил в комнату. Потом ведро сняли и стали бить ведром. Изо рта веером вылетели три зуба. Отца Иоанна вырвало. Фашисты, тяжело дыша, сели и закурили.

– Щас перекурим и последний дубль снимем, щас, погодь немного, тварь, – старший корёжился от ненависти к попавшему в их руки священнику. До этого он не имел с ними дела и теперь считал, что поймал Бога за бороду и может разговаривать с Ним запросто и даже диктовать Ему условия.

Отец Иоанн отплёвывался, протирал залитые кровью глаза и вслух читал молитву: «Ненавидящих и обидевших нас прости, Господи!» Старший взбесился. Отбросив окурок, он подпрыгнул, схватил весло и хотел шмякнуть им по спине отца Иоанна, но промахнулся, не удержал равновесие и упал. Младший захихикал и тут же получил удар в скулу.

– Ну, вот и конец фильмы. Пришло твоё время, поп, – прорычал старший и направился к выходу.

По пути сорвал автомат с вешалки во дворе. Фашисты толкнули отца Иоанна к стенке, сами встали напротив. Старший передёрнул затвор автомата.

– Проси пощады, мразь!

Отец Иоанн закрыл глаза, перекрестился. На ум пришло: в какое прекрасное время Господь решил забрать его к себе. Завтра – Пасха. И снова, в который раз прихожане Никольской церкви, в которой он служил более двадцати лет, и все православные люди на огромной Земле будут поздравлять друг друга и произносить эти восхитительные, дающие надежду слова: «Христос воскресе!», и другие будут отвечать: «Воистину воскресе!» Почувствовав какое-то движение, услышав шум, отец Иоанн открыл глаза. Его главный мучитель отбросил в сторону автомат и зажимал обеими руками нос, из которого хлестала кровь. Она растеклась по подбородку и обагрила портрет Бандеры, выглядевшего особенно зловеще.

– Что за чёрт? Откуда? – кричал старший бандит. – Сегодня твой Бог на твоей стороне, мразь маскальская! В камеру его!

Отец Иоанн перекрестился. На этот раз его втолкнули в комнату, где лежали, стояли, сидели на нарах, сидели на корточках и на полу человек тридцать. Из-за смрада (он висел в воздухе и ел глаза) невозможно было рассмотреть людей.

– Эй, вы! А ну-ка, расступись! Дайте сесть батюшке! – раздался чей-то голос.

Сидящие на нарах подвинулись, кто-то встал, и на его место усадили отца Иоанна. Все сгрудились вокруг него и рассматривали, кто – с любопытством, кто – с сожалением, а кто – с равнодушием, а кто-то и со злорадством. Это было не ново для отца Иоанна. Давно знал за людьми, что некоторые ненавидят священников только потому, что они существуют на свете, потому что не пашут в поле, не тягают кувалды в кузницах, а «наедают пузо», читая молитвы. О таких он молился с особенным чаянием, понимая, как им тяжко жить в неверии. Вот и сейчас, оглянувшись, обведя мутным, ещё не очищенным от кровавой пелены взором молодых парней и мужчин, подумал: «Слава Богу. Есть мне работа».

Отец Иоанн заметил рядом с собой худенького парня из грузовика, того самого, который спрашивал, как выглядит Бог. Синяк на лице парня из синего превратился в лилово-фиолетовый. Увидев сгустки крови, застрявшие в бороде отца Иоанна, и его окровавленный рот, с испугом спросил:

– Что с тобой делали?

– Сначала били, а потом поставили на расстрел, но Господь вмешался.

– За что тебя, батюшка?

– За то, что в Луганск съездил, сына разыскивал. А тебя?

– Я работал в магазине, и ещё в 2014 году возил продукты в Донецк. Сейчас уже не вожу. Но … эти … как-то узнали, пришли, повязали меня, прямо из дома забрали. А вот того мужика, – парень кивком головы указал на громадного детину в кожаной тужурке, – за то, что позвонил родным в Луганск. Кто-то узнал, донёс и вот … плачет постоянно. У него мать больная осталась, жена, дети. Батюшка, а вот я осмелюсь спросить: где же Бог и любовь? Как он допускает всё это? За что нас так?

– Господь не допускает, а попускает, сынок… за наши грехи.

– Как это – «попускает»?

– Это значит, разрешает нам самим между собой разобраться. Ведь Он не лишил нас воли и самостоятельности. Господь даёт выбор каждому, как поступить, сдаться ли врагу, или остаться при своих принципах.

С этого дня фашисты про него забыли. На допросы не вызывали, не били. Кормили два раза в день баландой, на полчаса выводили на прогулку. Заставляли, как и всех, по утрам петь украинский гимн, но, видя, что отец Иоанн вместо этого молится, не трогали его. Он провёл в застенках год. Когда наступила зима, неожиданно получил передачу с тёплой одеждой. Матушка каким-то образом нашла его и отправила посылку. Это спасло, потому что холод стоял жуткий. Отец Иоанн отдал свитер и носки худому парню – Феде, бывшему неотлучно при нём. А перед Великим постом окрестил его и ещё троих, изъявивших желание.

Отец Иоанн оказался в центре внимания. Чувствуя это, ежеминутно благодарил Господа за то, что Он сподобил узнать людей, которых, как выяснилось, отец Иоанн совсем не знал. Вся глубина человеческой греховности открылась ему в смрадной камере. Он услышал исповеди, которые никогда бы не услышал в мирной жизни. Люди настежь открывали свои души, ничего не оставляя в закоулках, ожидая от отца Иоанна, а значит, от самого Бога слова поддержки, которые были важнее еды и в которых нуждались все без исключения.

Отец Иоанн никому не отказывал, оставляя себе для молитвы редкие минуты спокойного ночного времени, когда остальные спали. Он окончательно поседел, похудел, сгорбился, борода, как и волосы, отросла. Стал похож на старца, чем едва ли не пугал новеньких, которые иногда появлялись вместо тех, кто внезапно исчезал. За год сменилась половина заключённых. Куда сокамерники исчезали, было неизвестно. Отец Иоанн молился о всех исчезнувших как о живых и о всех, кто был рядом. Не имея чёток, он машинально перебирал пальцами, когда творил молитвы.

В это было трудно поверить, но в Страстную неделю, в Великую пятницу, день в день, его, Федю и ещё десятерых освободили. Вывели из камеры, посадили в автобус и отправили прямиком в Луганск. Оказалось, произошёл обмен пленными между Россией и Украиной. Отец Иоанн попал в число счастливчиков. Федя, бледный, с трясущимися руками, рыдал, уткнувшись в его плечо, и приговаривал:

– Слава Богу, слава Богу.

Он научился от отца Иоанна молитвам и более всего полюбил «Богородице Дево радуйся». Но сейчас от волнения забыл слова и только всхлипывал.

В Луганске отца Иоанна встречала матушка и два их сына. Старший был на костылях, без ноги. Они смотрели на него, не узнавая, опасаясь заключить в объятия, чтобы не свалить с ног этого высохшего старца, и плакали.

Фото: При обстреле сгорел скит Святогорской Лавры, повреждены 4 храма и монастырь. Православие.ру