Леонтьев М. В. (Москва)

Государство нужно для Победы

К 70-летию Великой Победы

Победа уходит в историю. И сейчас определяется то, как она в этой истории останется и останется ли вообще. И будет ли вообще у нас история. То есть речь не о празднике и не о «десталинизации», хотя и об этом тоже. Речь о нашей идентичности: тот ли мы народ, который сотворил эту Победу? И, значит, способен сделать то же самое? Или совсем другой? Так, нынешние греки могут чтить подвиг трехсот спартанцев илимонголы — канонизировать Чингисхана… Атака на нашу Победу, на ее абсолютность и ее сакральность (при абсолютном же признании всей исторической правды, ее сопровождающей) — это атака на нашу идентичность. Или, что гораздо хуже, попытка застолбить смену идентичности.

У нас сейчас «восстанавливают в правах» Первую мировую войну 1914–1918 годов. И это справедливо. Но несправедливо уравнивать ее с Великой Отечественной. Никакая она не «Отечественная» — война со смутными и неясными целями, надрывающая народные силы ради нужд наших геополитических противников. Эта война не смогла стать отечественной, и поэтому Россия ее проиграла. Даже не потерпев военного поражения.

Отечественную войну Россия проиграть не может по определению.

Есть войны господ — этакие рыцарские или бандитские разборки, что, в сущности, одно и то же. Это войны по правилам или по понятиям, где решаются конкретные вопросы.

И есть войны Народные. Которые путать с войнами господскими очень опасно. Это когда за ценой не стоят. Это вообще явление другого порядка, на которое способны не все народы и не всегда. И тем, которые не способны, судить об этом не дано. Кстати, это и нас касается. Может коснуться.

Россия формально — правопреемник СССР. С другой стороны, наше самоопределение, идентичность напрямую связаны с Победой. Не с конкретными результатами Второй мировой, которые… да где они уже, эти результаты? В нашем генетическом коде эта война Народная и Священная. Это абсолютное сакральное столкновение добра со злом. Победа, достигнутая такой ценой, такими невероятными и невиданными усилиями, — это та война, которая, безусловно, «все спишет». Только в этом контексте мы можем чтить, судить и прощать. Во всем, что касается памяти об этой войне. Это если мы действительно сохраним правопреемство, потому что кроме международно-правовой формы есть еще право преемства. А его нам еще предстоит заслужить.

То, что у нас называют «попыткой фальсификации истории», для многочисленных последышей нацистских коллаборационистов — это, по существу, их реванш, обозначающий одно: что, в конце концов, они выиграли ту войну. В чем их, кстати, наглядно убеждает просто вид современной политической карты. Для более серьезного заказчика это в первую очередь попытка навсегда исключить наш реванш, стереть генетический код, предполагающий в принципе такую возможность.

Шизофреническая и позорная кампания «десталинизации» — очень удачная картинка к мотивации либеральных генетиков. Независимо от их конкретной политической ориентации и общественного положения. Не о репрессиях речь идет и не о цене Победы. Хотя патологическая страсть отдельных публицистов к фальсифицированному наращиванию масштабов наших потерь как в репрессиях, так и в боевых действиях, вполне показательна.

Панический страх перед Сталиным — это страх Победы, способности к Победе любой ценой. Давайте уж до конца: если цена Победы чрезмерна и непосильна, может, и не надо было Победы? Бог бы с ней, с Победой? Логически допустимая (и допускаемая в сегодняшнем российском политическом дискурсе) конструкция. И опять же, могла ли в конкретных исторических условиях эта цена быть существенно меньше? Это могло бы быть также вполне допустимым предметом содержательной дискуссии, если вынести за скобки истерику, эмоции, штампы и табу. Однако вынести их за скобки не удастся, потому что они и есть суть «дискуссии».

«22 июня» закончилось «9 мая» только потому, что все, что можно было сделать до «22 июня», было сделано. Сознательно, последовательно и невзирая на цену. Все, чем занималась страна последние десятилетия перед войной, — это подготовка к войне. Это был смысл ее существования. Слезами, потом и кровью была построена экономика, показавшая самый мощный результат во Второй мировой. Все то же касается внешней политики: борьба за коллективную безопасность, договоры с Францией и Чехословакией, попытки оттянуть неизбежное, не дать нас столкнуть с немцами на заведомо проигрышных условиях. И не в последнюю очередь пакт Молотова–Риббентропа есть возможность перенести будущую линию обороны далеко назад. Даже с учетом катастрофы лета 1941-го — прежде всего, с ее учетом — вот представьте себе, где бы были немцы через неделю-три, начни они наступления от старой границы?

В конечном итоге мы приходим к тому же, о чем много раз говорено: для чего вообще нужно государство? Государство нужно для Победы и больше ни для чего (речь идет о настоящем государстве, а не о симулякре с разноцветными флажками и сданным на аутсорсинг суверенитетом).

Так что же сегодня происходит с нашим государством?

2015-й — год великого перелома? Вопросительный знак — это скорее допущение: то, что 2015-й будет переломным во всех смыслах, практически неизбежно. 2014-й, начавшийся для нас киевским путчем и крымским прорывом и завершившийся обвалом рубля, заложил такие мины в действующем миропорядке, которые практически исключают дальнейшее инерционное развитие. Ни одна из них не взорвалась еще в этом завершившемся году по-настоящему. И очень высокая вероятность, что большинство из них не могут не взорваться в 2015-м.

Для галочки: причины шокового обвала рубля (помимо банальных падения цен на нефть и санкций) — фундаментальное долгосрочное завышение курса за пределы конкурентоспособности национальной экономики в результате целенаправленной долгосрочной политики монетарных властей, что и явилось причиной начала экономического кризиса задолго до санкций и падения цен на нефть; проблемы с рефинансированием в результате санкций также связаны с долгосрочной политикой блокирования внутреннего кредита и полной привязкой финансовой системы к западным валютным источникам кредитования; суетливые и, мягко говоря, спорные действия ЦБ; и как естественное следствие — массированная атака спекулянтов и массовая паника населения. Это к тому, что при всей серьезности и запущенности ситуации все эти факторы преодолимы. При наличии политической воли и здравого смысла.

Что касается главной мины, недоразорвавшейся в прошедшем году. Это наши вроде бы как уже выясненные отношения с Западом. А точнее, с глобальным регулятором — США. Отношения эти вроде бы как окончательно выяснены. Вот это «вроде бы как» и вносит значительную дозу неопределенности и хаоса в процесс принятия решений по всем существенным направлениям. Есть два императива, из которых должна исходить российская политика в отношении наших бледнолицых братьев.

Первое. Санкции введены навсегда. Во всяком случае, в представлении действующей администрации США и подавляющей части американского истеблишмента.

Второе. Принято решение нас душить. До смертельного исхода. Но душить медленно — это принципиально важно, — чтобы мы по ходу не брыкались. Чтобы, когда мы сообразим, что это действительно смертный приговор, брыкаться было уже поздно. Поскольку ущерб от нашего брыкания даже в локальных формах представляется неприемлемым для организаторов удушения. В этом и суть войны нового поколения, направленной на удушение неконтактными средствами. С помощью инструментов, находящихся в распоряжении глобального регулятора.

Для этого удушение должно сопровождаться намеками на возможность ослабить удавку в случае правильного поведения и даже, возможно, периодическими, легкими ее ослаблениями, что должно подкреплять позиции пятой и еще более шестой (встроенной в действующую систему власти) колонны. Мол, смотрите, если не брыкаться, то ведь и подышать дают. На самом деле эти императивы диктуют для России в первую очередь актуализацию доктрины взаимного гарантированного ядерного уничтожения как действующей политики, являющейся единственным, по сути, шансом на мирное существование и возможное восстановление нормального сотрудничества в будущем. Предоставляя России выбор между смертью и ничьей, Запад должен осознать, что делает суицидальный выбор. Для чего полезно исключить в его политическом сознании возможность предполагать, что Россия между ничьей и смертью выберет смерть.

Отказ от открытого применения силы против киевской хунты, начавшей гражданскую войну в Донбассе, был ошибочным. Действительно, в апреле, сразу после объявления пресловутой «АТО», Россия имела все формальные и практические основания для такого вмешательства. Президент имел законное право применения силы на Украине, которое исходило из нашего понимания незаконности государственного переворота 21 февраля и сформированного на его основании неонацистского режима. Дееспособные государство и армия на Украине на тот момент отсутствовали полностью. А право (и даже обязанность) защитить от расправы, в том числе с помощью тяжелого вооружения, мирное население Юго-Востока у России присутствовало исторически, юридически и прецедентно. Казалось бы, тогда принуждение к миру не столько киевского режима, который рухнул бы немедленно, сколько его прямых кураторов, могло бы быть достигнуто минимальной ценой.

Однако все сильны задним умом. На тот момент решение действующей администрации превратить украинский кризис в инструмент принуждения России к капитуляции перед единоличным мировым хозяином было отнюдь не так очевидно. До сих пор часть этой администрации демонстрировала как раз волю к компромиссам, к свертыванию тотального американского присутствия (что, кстати, демонстрировалось в отношении Грузии, Сирии и Ирана). И никаких оснований быть уверенными в том, что Обама окончательно слетел с катушек, на тот момент не было. А параметры такого компромисса Россия сформулировала еще до перехода украинского кризиса в силовую фазу и продолжает формулировать сейчас. Это та самая нейтрализация и федерализация Украины при условии возвращения Крыма России. Это действительно очень серьезный компромисс со стороны России. И это по-прежнему единственно возможная формула существования целостного украинского государства в нынешних границах под жесткими международными гарантиями. Это могло бы стать основой новой европейской безопасности. Но, скорее всего, не станет. Поскольку Соединенные Штаты не заинтересованы ни в какой формуле реального восстановления мира на Юго-Востоке. Поскольку этот конфликт для них самоценен как инструмент вовлечения России в конфронтацию.

Что касается следствий указанных императивов для российской внутренней политики: «Следует признать, что общественный договор начала 2000-х свое историческое существование закончил. Придется расформировать политэкономию либерализма, в том числе и для того, чтобы появилось пространство для экономического роста, но в первую очередь — чтобы покончить с наследием внешнего управления». Это цитата из статьи Тимофея Сергейцева «Что делать?». Мы ничего не добьемся, не оторвавшись от внешнего управления в экономике, особенно в контексте того, что внешний управляющий принял решение нас придушить.

На сегодняшний день в российской экономике действуют два фундаментальных фактора, комплексно принуждающих нас к развитию, то есть к принудительному импортозамещению, — это девальвация рубля и адресные санкции в отношении наиболее ликвидных секторов нашей экономики. Правда, в отличие от 1998 года у нас нет в распоряжении незагруженных производственных мощностей, а для создания оных отсутствуют рыночные источники инвестиций и доступный кредит. В остальном для возобновления экономического роста необходимо только время, главное, чтобы за это время рубль неожиданно не укрепился и санкции не отменили.

Для начала пора бы покончить с абсурдным гайдаровско-кудринским наследием в экономической политике, прорвавшимся нарывом в последнем обвале рубля. Так называемое таргетирование инфляции путем сжатия денежной массы — это дегенеративная задача для финансового регулятора. Инфляция в России носит фундаментально немонетарный характер. Она определяется ростом издержек в неконкурентной экономике. Либералам, если бы таковые в России действительно водились, надобно было бы заняться формированием жесткой внутренней конкуренции, которая является основным рыночным средством таргетирования инфляции. Российская экономика дико недомонетизирована, денежная масса в обращении составляет 46 % от ВВП. В то время как в Китае, например, — 200 %. При этом ставка Центробанка там — 3 %, а коммерческий кредит — 4–5 %. Проблема инфляции такого рода, как у нас, никогда не решается сжатием денежной массы. Таким образом решается лишь задача сжатия кредита и удушения экономики. А ЦБ лучше бы заняться рефинансированием банковской системы вместо выбывших из игры западных банков. Кстати, объем централизованного в виде резервов и «кубышек» вывоза капитала из России всегда был примерно равен объему задолженности российских компаний западным банкам.

Казалось бы, политику антикризисного денежного смягчения практикуют все западные патроны и кумиры наших официальных либералов. Чего стоит просто копировать их опыт!? Не тут-то было. Еще раз повторим: российский либерализм — это не идеология, не набор принципов политики, хотя бы экономической. Это сдача страны в распоряжение главного носителя либеральных идеалов. Это геополитическая ориентация. А возможно, и половая.

Разговор о «цене, которую должен заплатить Путин» за сохранение России как политического субъекта, очень характерен. Это тот самый вопрос о «цене Победы». Не нужна Победа, если цена черезмерна!

Причем для них чрезмерной будет любая цена. Смысл в том, что сегодня нам предложен тест на нашу способность к Победе. И если мы тест не пройдем, последствия будут соответствующие, можете не сомневаться.

 

 

 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Точка зрения Государство нужно для Победы


культурно-просветительский
общественно-политический
литературно-художественный
электронный журнал
г. Санкт-Петербург
г. Москва