Михалков Н. С. (Москва)

Полоса отчуждения

Мы все время обсуждаем насущные проблемы, собираемся, выносим резолюции и с удовлетворением в душе расходимся до следующего  нашего  собрания. А между тем у меня есть ощущение, что существует некая серьезнейшая системная ошибка. Так, например, сколько бы мы не говорили о нравственном воспитании, этого воспитания не будет, если мы не поймем, что же с нами такое происходит. Где то, что называется «широким дыханием», всегда сопутствующим ощущению огромной страны? Где ответственность перед страной, которая лежит за границей Московской области, Садового Кольца? Где ощущение ее величия? Я говорю сейчас о территории, над которой ты можешь лететь на самолете в течение 8 часов, в то время как под крылом твоего самолета говорят на одном и том же языке — на русском. Это твоя родина! Где это ощущение?

Мне кажется, что бытует заблуждение, что методы руководства страной Монако или Венгрией можно применять к управлению такой огромной страной, как Россия, но оно совершенно ошибочно. И реформы в России могут осуществляться только с учетом русской территориальной специфики — тогда это будут реформы, понятные русскому народу и всем народам, населяющим нашу страну.

Невозможно жить лишь жизнью центра, который к жизни страны имеет очень мало отношения. Дело не в том, что в центре сосредоточен капитал, а в регионах — почти сплошная нищета. Нет, — там другая жизнь. Это не значит, что тут хорошо, а там плохо — там иная жизнь, и эту жизнь нужно ощущать. Только тогда может возникнуть радость единства нации.

Неужели для того, чтобы объединиться, нам нужна еще одна Великая Отечественная война?! Непристойно оставаться сегодня в долгу у Германии, которую мы победили в страшной войне с невероятными жертвами. А ведь мы живем в тысячу раз хуже, чем наши побежденные противники. Сравните жизнь победившего ветерана с жизнью ветерана побежденного. От этого сравнения мурашки по коже побегут. Как чудовищно разнятся их жизни.

Через шестьдесят пять лет после окончания войны, когда проезжаешь по русским деревням, создается ощущение, — только что кончилась гражданская война — кругом почти сплошь одни вымершие деревни. Посмотрите, что видно на заднем фоне новостных программ — какая разруха, какое безразличие к той земле на которой ты живешь. Как можно жить в том месте, которое ты не любишь настолько, что у тебя нет силы и воли привести его в порядок.

Это возможно только в одном случае — когда в обществе отсутствует ощущение целой нации!

Мы не народ — мы электорат! Мы не страна — мы территория! И до тех пор, пока мы не поймем это, не дойдем до дна и не оттолкнемся от него, мы будем все время «лечить» и «обматывать веревочками» сгнившие трубы. Поэтому мне думается, что если мы реально не посмотрим на себя со стороны и не ужаснемся тому, насколько мы теплохладны и равнодушны к самим себе, нам нечего ждать, чтобы нас уважали другие.

Мой двоюродный дед, историк Дмитрий Петрович Кончаловский говорил, что в государстве, где утеряны понятия греха и стыда, порядок может поддерживаться только полицейским режимом и насилием.

Грех и стыд — понятия сугубо индивидуальные. Человек понимает, что есть общие интересы, являющиеся основой его собственной безопасности. И дело не в том, чтобы нанять еще тридцать охранников. А в том, чтобы, оглядевшись вокруг себя, подумать: что ты можешь сделать для людей, которые не имеют твоих возможностей, твоих связей, не оказались в нужное время в нужном месте, не были приближены к недрам страны или к ее банковской системе.

Это как раз и есть показатель наличия греха и стыда — не откупиться от нищего и обездоленного, а искренне озаботиться, чем ты можешь ему помочь. По физическому действию это практически одно и то же, но по внутреннему импульсу «нате, и отстаньте от меня!» или «я хочу тебе помочь» — совершенно разные вещи. Причем главное — не поделиться деньгами, главное — научить человека зарабатывать. По китайской поговорке — дать не рыбу, но удочку.

Мы знаем, что Америка выходила из Великой депрессии за счет общего дела — например, строительства дорог. Государство объявляло призыв, откликаясь на который люди, потерявшие работу, получали возможность выжить. А в результате их деятельности вся Америка опутана первоклассными дорогами.

За нас на протяжении десятилетий все решали Коммунистическая партия и Политбюро. А когда требовалось отвлечь народ от чего-то или подвигнуть на единый порыв, то объявлялась, скажем, на очередном съезде целина, куда уезжали сотни тысяч людей. Или приходила безумная идея повернуть реки вспять, слава Богу, не осуществленная. Строили БАМ — полезнейшее дело, которое, к сожалению, так и не было доведено до конца. Но на долгие годы люди получали работу. Они становились жителями Тайшета, Байконура, Абакана. Про них сочиняли песни, показывали телепередачи, снимали кино. Они делали дело, которое во всех средствах массовой информации и на всех вершинах власти оформлялось и объявлялось как всенародное, необходимое. Люди в это верили. Вдобавок они зарабатывали неплохие деньги, надеясь со временем переехать в Сочи. А в итоге оставались в том же Тайшете навсегда, потому что привыкали, рождались дети, и само обаяние жизни в Сибири, ее красоты влюбляли в себя.

Помните, мы собирали металлолом. Или макулатуру Я понимаю, что это частности. Но, умноженные в десятки, сотни, тысячи раз, они формировали единую жизнь большой страны и уже на другом уровне выплескивались реальным всенародным счастьем, когда запустили первый спутник, или полетел Гагарин, или мы выиграли чемпионат мира по хоккею...

Поверьте, это не ностальгия по советским временам. Просто я пытаюсь понять, почему мы так разобщены сегодня. Почему зависть и недоброжелательство стали движущей силой страны, а мозг и душа современного россиянина формируются программами «Русские сенсации» или «Пусть говорят». Почему вместо сопричастности к чужому горю, мы руководствуемся злорадством: «Так им и надо!» или просто выдыхаем с облегчением: «Слава Богу, это не у меня». Когда цунами смыло 300 тысяч человек, телевизионные каналы даже не изменили программу. Продолжались «комнаты смеха», развлекательные шоу. Да, это случилось далеко, но ведь эти 300 тысяч жизней — часть человечества, часть тебя самого.

Трагедия на Саяно-Шушенской ГЭС могла закончиться глобальной катастрофой. Сотни тысяч людей могли оказаться смытыми с лица земли. А мы опять демонстрируем душевную мертвечину, теплохладность — как говорят в Православии. То есть, нам от того, что происходит, ни жарко ни холодно. Оглянитесь вокруг. Осознайте, что с нами творится. Отравление людей алкоголем, просто истребление народа, уничтожение генофонда. «Какой ужас», — говорим мы и ничего не предпринимаем. Тотальная коррупция, которая ничего не боится. Юридически грамотные люди заняты выискиванием параграфов, которые позволят не выполнять данного им поручения. Проще высидеть двое суток за этими бумагами и найти оправдание, почему делать не надо. А причина одна — делать очень не хочется, если, конечно, за этим не стоит личная выгода. Я сам постоянно на это наталкиваюсь, и меня бросает в холодный пот от мысли, что могут противопоставить пенсионер, студент, домохозяйка, учитель этой абсолютно непробиваемой стене, этой равнодушной фанаберии, которая наслаждается тем, что вооружена властью, законом и чувствует себя абсолютно безнаказанной?..

Дорожное покрытие в России начинают чинить в октябре. Ни у кого не возникает желания отнестись к этой разбитой дороге как к части своей родины. Владельцы предприятий не вкладывают деньги в модернизацию, даже в ремонт, а просто эксплуатируют нещадно то, что сами не строили и на что зачастую не имеют никакого права. Сколько выдоим из завода, столько и ладно. Что происходит с медициной, с лекарствами... Что происходит с силовыми структурами, когда майоры милиции убивают людей... Возникает общее ощущение безысходности. Нет радости, нет предвкушения будущего. От этого мало детей.

Думали, что достаточно просто сломать систему — и все мгновенно произрастет божественными цветами. Ничего подобного! Не произрастет! Все держалось только на страхе. Когда его не стало, выяснилось: мы работали потому, что система заставляла нас работать. Уже двадцать лет мы существуем только за счет того, что Бог дал нам в земле. Мы, способные создавать потрясающие военные машины, завышаем цены на запчасти, что не позволяет этим машинам быть проданными — в мире или в своей стране.

Едешь по русской провинции — тысячи пустых деревень, заросшие сорняками поля. Казалось бы, есть все — земля, возможности, бери, делай! Колхозы отменили, никто не заставляет. Однако повсюду — пустые глазницы окон, нищета и мерзость запустения. У русского крестьянина нет воли жить.

Пришло время нам ткнуть самих себя, как щенка, в собственные испражнения. Чтобы мы очнулись и осознали: никто за нас это не уберет. Чтобы мы поняли: этот смердящий запах порождает вокруг России презрение к нам, недоверие, нелюбовь. Но главное — презрение. И я начинаю понимать Олбрайт, которая говорила: «Где справедливость, что такие земли, как Сибирь, принадлежат одной стране?!» Раньше это вызывало во мне неуправляемое негодование. А потом я представил себе ситуацию ее глазами. Мы летели с Сергеем Шойгу над Сибирью: на тысячи километров — ни огонька. Столыпин расселял среднюю полосу России, давал людям в Сибири такие наделы, какие они хотели. Население этих областей тогда увеличилось в два с половиной раза. Почему мы не можем?

Я вижу усилия руководителей страны, слышу их правильные слова, понимаю, что они возмущены. Но что дальше? Каковы рычаги воздействия? Сажать в тюрьму, вернуть смертную казнь? Но так мы снова загоним страну в страх.

На мой взгляд, сегодня у нас есть шанс сплотить нацию не механически, а духовно — за счет единой идеи и общего дела. Эта идея звучит не очень пафосно, это дело кажется слишком простым и прозаическим, но, поверьте, иначе мы можем поставить крест на своем будущем.

Нам необходимо прибраться в своей стране — в прямом смысле слова. Начиная с «мелочей». С того, чтобы объяснить человеку: если он оставил в лесу полиэтиленовый пакет с отбросами, то этот пакет тысячу лет не сгниет, никуда не исчезнет. Более того: ты бросил здесь свой мусор, другой так же бросил, глядя на тебя, и еще кто-то, и еще. А потом ты попадаешь на такой пляж, который я видел где-то на Волге. Когда вдруг поднялся ветер, и начался кошмарный мусорный ураган. Отбросы летели над белоснежным пляжем, опадали на нескольких километрах вокруг и превращали все в помойку...

Мы оставляем за собой мертвую землю и двигаемся дальше. Когда поднимается шлюз на Волге, что всплывает? Когда входишь в лес, что ты видишь? Когда едешь на поезде, на что похожа полоса отчуждения?

Я, например, для себя решил, что никогда не выкину на землю бумажку, окурок, бутылку. Просто взял за правило. Однажды я был на охоте под Великим Новгородом, охотился на медведя с подхода. Ночь. Страшная, стремная охота. Ты видишь медведя в бинокль, не можешь угадать, насколько он далеко, но ты его слышишь. Ты идешь по пашне из-под ветра, останавливаясь и проверяя все время, слышит он тебя или нет. Я боялся закашляться, взял конфетку, положил под язык. В руке у меня осталась бумажка. И тут я ловлю себя на мысли, что кладу ее в карман — в диком поле, за триста километров от любого жилья, где эту бумажку никто никогда не найдет и никто меня не осудит. Но это уже сильнее меня. Кто-то скажет «клинический случай». Но я не хочу излечиваться от этой мании. Потому что дело — не в бумажке и не в общепринятых для цивилизованного мира нормах поведения. А в отношении ко всему, что тебя окружает, как к живому и единственному. А к себе — как к части всего.

Убежден: уборка страны — дело, которое способно консолидировать общество. По большому счету, на этом можно построить концепцию управления страной, потому что отсюда вырастают производные: рабочее место, дом, школа, детский сад...

Посмотрите фотографии крестьянских дворов дореволюционной России. Там могло быть не чисто, но мерзко — никогда. Инструмент у человека, который занимался делом, был отлажен, лошади — сыты и вычищены, коровы доились, навоз убирался. За внешним порядком всегда существует внутренний стержень — самосознание хозяина: это моя жизнь, это моя земля.

Зайдите в монастыри — в Дунилово, в Дивеево, в Сретенский монастырь — это рай на земле. И не потому, что там все время кто-то метет (хотя там все время кто-то метет), а потому что там у людей другая направленность мыслей, другая духовная наполненность. Я не предлагаю превратить страну в монастырь, но предлагаю поучиться у монастырей сосредоточенности на своем месте, концентрации на том, где ты живешь, что ты делаешь. Это и есть культура — в самом высоком, сакральном смысле.

 

 

 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить


культурно-просветительский
общественно-политический
литературно-художественный
электронный журнал
г. Санкт-Петербург
г. Москва