Ахмедова (Колюбакина) М. А. (Дагестан)

«Не изменяя вечному пути…»

* * *

                                  Моим родным ленинградцам
                                         и колпинцам посвящаю

Я родом из рассказов о блокаде,
из той зимы опухшей и седой,
где в январе в продрогшем Ленинграде
к Неве тащилась мама за водой. 

Из тех очередей, стоящих немо
на насквозь продувающем ветру,
из наведенных на ночное небо
зениток, замолкающих к утру.
 
Из тех парадных, где не убирают
сугробы, ибо некому убрать...
Из тех весов, где стрелка замирает
всегда на черточке — сто двадцать пять...

 


 
Из тех салазок детских, на которых
спеленутые в коконы тела —
и штабеля их жуткие, и горы
безвестная заглатывает мгла.
 
Я родом из Ижорского завода,
из сорок первого лихого года,
где дед Иван, голодный и худой,
снаряды ладил для передовой.
 
А до нее — рукой подать всего-то...
и без бинокля видно, как пехота,
в окопчиках студеных залегла
и больше ни клочка не отдала.
 
...Опять январь пуржит и колобродит
у моего полночного окна…
Есть люди, у которых много родин,
а у меня она — всегда одна.

 

* * *

Я хотела бы быть беспечной
и принять безмятежный вид,
но душа по Донбассу болит,
ощущая,
как инвалид,
ампутированную конечность.
 
Что же с нами, родные, стряслось,
что мы так ненавидим друг друга?..
Заметает смертельная вьюга
города
и по новому кругу
запускает смертельную злость.
 
Ничему нас не учат века —
ни Руина и ни Полтава...
Разум слеп,
и над полем Славы
кружит ворон во мгле кровавой,
жертву высмотрев издалека.

 

ТОРЕЗ

Опять знакомый полустанок
кивнет мне сонно спозаранок,
и вспыхнет красный семафор...
И сердце радостно забьется
у одичавшего колодца,
где нет воды с библейских пор.
 
И я пойду знакомой тропкой,
то разухабистой, то робкой,
туда, где хатка в три окна
грустит под выцветшей соломой,
что с пор библейских мне знакома
и так застенчиво нежна.
 
Но, не дойдя шагов сто-двести,
замру вдруг вкопанно на месте  
у тына, черного, как смоль...
Где сад шумел — теперь воронка
немая, словно похоронка,
перетекающая в боль.
 
На белой мазанке убитой,
как сито, черным антрацитом —
следы от пулеметных трасс...
И на земле ветряк бескрылый.
и грохот над Саур-Могилой,
о, Господи, помилуй нас!
Прости, Донбасс...

 

ТОРЕЗСКИЙ ПОГОСТ

                                  Лене и Наташе Саране
Спит баба Оля в беленьком платочке
под серебрянкой крашенным крестом...
А рядом спят любимые сыночки
Володя и Иван последним сном.
 
Но только вечный сон их неспокоен —
и сны их замогильные страшны...
Да разве же умом понять такое
подранкам отгремевшей той войны.
 
Великой и Отечественной... Давней,
почти два года мучившей Донбасс...
Земля на крышки гроба тяжко давит —
не будет пухом уж она для вас.
 
По вашим хатам снова бьют снаряды
и по могилам вашим тоже бьют...
Вы помните, как «Смерть фашистским гадам»
вы в детстве выцарапывали тут?
 
Не спится вам в труне своей шахтерской:
не «хэнде хох» — родная речь слышна...
По вам прицельно лупят ваши тезки,
но русские ли это имена?
 
Здесь на шевронах иностранный вымпел
и в отрешенных взорах блеск чужой...
И больше в степь донецкую не выйдет
с хорошей песней парень молодой.

 

* * *

Как вы будете жить после этой войны
с этим чувством вины
на руинах страны?..
Как заснете, когда постучат в ваши сны
все, кто были расстреляны и сожжены?..
 
Как замолите братоубийственный грех,
озверев и прозрев,
что вы пешки в игре?..
Как стряхнете безумного времени бред,
чтоб предстать перед Богом на смертном одре?..

 

КРАКОВ

Над Вислою, на самой кромке,
надменно смотришь в небеса,
забыв о том, что русской кровью
оплачена твоя краса.
 
Архитектуры блеск и чудо
ценой безмерной спасено,
но этот подвиг грех Иуды
перечеркнул давным-давно.
 
И ты, застыв над Вислой сонной,
гордясь шляхетною судьбой,
продал Сережку с Малой Бронной
и предал Витьку с Моховой.
 
Солдатские их обелиски
вандалом выворочены...
И лишь с табличек смотрят лица
из позабытой той войны.
 
Им ничего уже не надо,
но этот воинский погост
для них стал Гефсиманским садом,
в котором предан был Христос.
 
Пусть этим витькам и сережкам
не встать уже из-под земли,
но если б только было можно,
они бы вновь тебя спасли.

 

БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК

Как будто письма запоздавшие
на полстолетия с лихвой,
восстанут из могил все павшие
и на полях войны пропавшие,
чтоб вместе встать в единый строй.
 
И пусть они, как в годы прежние,
плечом к плечу, как к брату брат,
прижмутся намертво и бережно,
все те, кто пекло это пережил —
и славянин, и азиат.
 
Кавказец и степняк, и северный
охотник и оленевод
в строю едином не рассеяны:
они опять — один народ.
 
Горами пусть, полями, рощами,
чеканя шаг, за взводом взвод
волною всколыхнутся мощною —
и по брусчатке Красной площади
Бессмертный этот полк пройдет.
 
И чтобы мы — его наследники,
из тьмы безверья своего,
как за соломинку последнюю,
в слезах схватились за него.

 

ГЕОРГИЕВСКАЯ ЛЕНТОЧКА

Наша ленточка весенняя,
победившая войну,
ты как крестное знамение
сокрушаешь сатану.
 
И от страха нечисть корчится
всех народов и времен —
растерзать тебя ей хочется,
обступив со всех сторон.
 
Но трепещешь ты, священная,
на ветру, как на пиру,
над веселым детским щебетом,
что порхает по двору.
 
И на лацкане засаленном
выцветшего пиджака
рядом ты с медалью Сталина
на груди у старика.
 
И в косичке ты девчоночьей,
и в петличке у бойца,
у смешной старушки чопорной,
у сынишки и отца.

Как сигнальная ракета ты
освещаешь темный брод,
и, наверное, поэтому
верует в тебя народ.

 

ПОКРОВА

Вот и опять настали Покрова —
и в изморози стылая трава,
и, как покров,
клин белых журавлей
над родиной осеннею моей.
 
Он бахромою белоснежных крыл
ее от непогоды заслонил,
но от войны укрыть и от беды
способна, Богородица, лишь ты.
 
И дом, и город, и озябший сад,
где яблоки последние звенят
на злом невыносимом сквозняке
от гибели своей на волоске.
 
Накинь же свой незримый омофор
на все, что мы хранили с давних пор —
на нашу землю отчую и речь —
а без тебя ее не уберечь.
 
Заступница, яви нам чудеса —
укрой поля ты наши и леса
от града минометного огня
и дай дожить до Судного нам дня.

 

ИОРДАНЬ

Распахну пальто, как пятиклассница,
и вдохну нежданную весну,
что сегодня льнет ко мне и ластится,
как дворняжка в мамином саду.
 
Ах, январь, в каких полях России ты
потерял крещенский свой мороз?..
Белый сок искрится и пульсирует
под корой беременных берез.
 
Чайки над водой, как оглашенные,
мечутся в предутреннюю рань...
За грехи свои прося прощения,
в Каспий окунусь, как в Иордань.
 
И полоска горизонта синяя
отсечет их все ровней ножа,
чтоб опять неведомою силою
легкая наполнилась душа.
 
Рассекая волны, выйду снова я
на песок — прозрачнее слюды —
чистая, сверкающая, новая,
в капельках спасительной воды.

 

* * *

Не изменяя вечному пути,
к родному очагу душа стремится,
чтоб возвратиться,
ночь опередив,
шлагбаумы сметая и границы.
 
В крови моей живет ориентир,
переходящий строго по наследству, —
он не позволит сбиться мне с пути
и позабыть далекий берег детства.
 
От всех прабабок горестных моих,
всех тетушек моих
— прямых и смелых —
в крови живет любовь святая их
к «отеческим гробам» в родных пределах.
 
Все нити их судьбы, как хлеб и кровь,
вплету в свои стихи
— за строчкой строчку...
Куда б не улетела я,
мой кров
на карте мира будет главной точкой.

 

ИВАН-ДА-МАРЬЯ

Иван Николаич да Марья Васильна,
на ваших могилках трава зелена...
Когда я печалюсь о судьбах России,
мне ваши приходят на ум имена.
 
На старом погосте Московской Славянки,
которую Питер уже поглотил,
с годами осыпалась вся серебрянка,
лишь юркает между корнями медянка
да желтый, как солнце, цветет девясил.
 
Под каждым крестом здесь лежат мои предки,
и храм, уцелевший в горниле войны,
пал жертвою очередной пятилетки,
и только молитвенным шорохом ветки
хранят незаметно их вечные сны.
 
Война раскидала их всех и блокада —
кто помер, кто выжил, кого увезли
по ладожской жиже из нор Ленинграда,
из склепов квартир, из голодного ада,
на край или в рай зауральской земли.
 
И все-таки все возвратились к истоку,
к Московскому тракту, где прежде цвело,
у главной дороги, любимое Богом
и насмерть стоявшее в битве жестокой,
славянское наше родное село.
 
Не в нем ли сокрыта целебная сила,
как в простеньком Иван-да-Марье цветке?..
Иван Николаич да Марья Васильна —
дед с бабкой мои, вы и есть та Россия,
которая непоборима никем.

Комментарии   

 
0 #2 Байрамов Руслан Рена 16.03.2017 03:54
МОИ СТИХИ
Два Ангела взывают к Богу милосердия.
У лика двух Архангелов святых.
И крылья каждого из милосердия Бога.
Их суть есть вера духовной чистоты.

Мои Стихи.Стихи.ру. Автор.
Руслан. Байрамов.
Цитировать
 
 
0 #1 Байрамов Руслан Рена 16.03.2017 03:53
МОИ СТИХИ
Обитель доброты и Милосердия.
Есть храм души и духа смысл.
И веры чистота учений мудрых суть.
Трудов благих даяний светлых.
Земная жизнь есть бога Милосердия людям.
И храм добра от слов его.
Есть вышей дар для нас.
И нам дана во благо всех.
В единстве да в мольбе взывая.
К единому Творцу моля помочь.
И силы дать.
Лишь он дающий нам.
Есть Милосердный Боже.
От всей души благодари.
От благ своих добро твори.
От доброты люби.
От веры верь от Бога вера.
Мои Стихи.Стихи.ру. Автор.
Руслан. Байрамов.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Поэзия «Не изменяя вечному пути…»


культурно-просветительский
общественно-политический
литературно-художественный
электронный журнал
г. Санкт-Петербург
г. Москва